Достопримечательности города Ле-Перьё-сюр-Марн (Франция)

Закоулки истории

Из всех мегалитических памятников Франции наибольшей известностью пользуются, бесспорно, ряды камней близ приморского городка Карнака на южном побережье Бретани.

Камни так огромны и так многочисленны, что производят глубокое впечатление даже на самых случайных посетителей, и каждый год сотни тысяч туристов отправляются осмотреть эти странные реликвии доисторических времен, подивиться, а заодно и полазать по ним, пишет автор книги «Солнце, Луна и древние камни» англичанин Дж. Вуд. Хотя Карнак особенно знаменит своими каменными рядами, вокруг него есть много других мегалитических памятников, и всех их следует рассматривать в совокупности.

Почти все могильники построены очень внушительно и отличаются поразительным разнообразием, мощнейшей архитектурой и в высшей степени интересны для изучения. Но мы их касаться не будем и укажем только, что многие из них, по-видимому, примерно ориентированы на восходящее Солнце, напоминая в этом отношении ирландский Нью-Грейндж и длинные могильники юга Англии. Ориентация эта связана скорее с какими-то ритуалами, а не с наблюдениями, так как нет никаких признаков того, что они имеют отношение к точным линиям визирования. Они могли быть, однако, первыми признаками пробуждающегося интереса к Солнцу и Луне среди неолитических обитателей тех мест.

С астрономической точки зрения более важны многочисленные стоячие камни, или менгиры. Само это слово – бретонского происхождения, как и другой термин – дольмен. Слово «кромлех» также может означать могильник, но его лучше избегать, чтобы не возникло путаницы, поскольку некоторые авторы называют кромлехами кольца из камней.

Все известные в Бретани астрономические сооружения сосредоточены в небольшом районе южнее городка Оре (департамент Морбиан), не далее 20 км от него. Местность там плоская и низменная, вряд ли найдется возвышенность более 30 м над уровнем моря.

По сообщениям ученых, в районе Карнака есть две лунные обсерватории. Поскольку естественных выемок на горизонте там нет, их строители вынуждены были устанавливать в качестве искусственных дальних визиров менгиры, что они и сделали в двух местах– вблизи нынешней устричной фермы Локмарьякер, в 9 км к востоку от Карнака, и в Ле-Маньо, на вершине невысокого пригорка в 2,5 км к северо-востоку от Карнака, совсем близко от знаменитых каменных рядов. Поскольку дальние визиры приходилось делать очень большими, чтобы они были видны на значительном расстоянии, практические соображения явно требовали, чтобы их использовали с большим числом ближних визиров, и группа А. Тома, занимающаяся там исследованиями, утверждает, что им удалось обнаружить по нескольку ближних визиров для каждого из двух больших менгиров. С линиями визирования предположительно должны быть связаны какие-то приспособления для экстраполяции, и Том с сотрудниками указывает два каменных веера в Пти-Менеке и Сен-Пьер-Киброне, а также систему каменных рядов в Керьявале, которые могли служить для этой цели. Пожалуй, наиболее сенсационно их утверждение, что приспособлением для экстраполяции является часть огромных каменных рядов Карнака, хотя, как мы увидим, такое истолкование оставляет необъясненными многие особенности этих рядов.

Большой Менгир находится на маленьком полуострове, вдающемся в бухту Киброн, на холме высотой 13 м. Он с трех сторон, кроме северной, окружен морем, и расположение его идеально для универсального дальнего визира. Чтобы полностью использовать Большой Менгир, необходимы были четкие линии визирования в восьми различных направлениях для восходов и заходов «высокой» и «низкой» Луны.

Чтобы обеспечить высокую точность наблюдений, длина линий должна была достигать нескольких километров, но не десятков километров, иначе для того, чтобы менгир был виден над горизонтом со всех направлений, его пришлось бы сделать непомерно высоким.

Шесть линий визирования ведут к Большому Менгиру через водные пространства, а две – с северо-запада – через сушу. Том и его сотрудники сняли с карт точные профили рельефа вдоль этих линий и установили, что на них есть точки, откуда местные возвышенности не заслоняли стоявшего Большого Менгира. Профили, кроме того, показали, где следует искать ближние визиры, которые позволяли бы увидеть над горизонтом его силуэт.

На пяти линиях профессор Том с сотрудниками не обнаружил никаких мегалитических остатков, которые можно было бы считать ближними визирами. Другие три азимута дали гораздо больше возможностей, поскольку каждая линия проходит возле нескольких групп камней.

Визиры в Кервилоре и Керране малы и невнушительны. По этой причине им не придавалось никакого значения, и камни в Кервилоре пострадали от недавних строительных работ. Однако для ближних визиров большие камни и не требуются. Их назначение – показывать наблюдателям, в каком месте следует встать для очередных наблюдений.

Профессор Том собрал убедительные подтверждения гипотезы, что Большой Менгир занимал идеальное положение для того, чтобы служить универсальным дальним визиром при наблюдении Луны, и доказал, что он был виден с нескольких важных направлений, соответствующих склонениям «высокой» и «низкой» Луны. Его истолкование позволяет логично объяснить существование, местоположение и размеры величайшего из всех мегалитов.

Тем не менее такой подход вызвал сомнения у ряда ученых-археологов, включая Ч. Батлера и Дж. Патрика, которые подвергли его работу подробному критическому анализу. Они указали, что район вокруг Большого Менгира чрезвычайно богат памятниками мегалитического периода, и весьма вероятно, что на любой прямой, проведенной от Менгира, окажутся какие-нибудь удобные для этой гипотезы камни.

Само по себе открытие предназначения камней ставит очень высоко астрономические знания наших европейских предков, научившихся «читать небо» задолго до средневековых астрономов – в неолите и раннем бронзовом веке.

О чем молчат рисунки Ласко?

Пещера Ласко или Ляско (фр. Grotte de Lascaux) во Франции – один из важнейших палеолитических памятников по количеству, качеству и сохранности наскальных изображений. Иногда Ласко называют «Сикстинской капеллой первобытной живописи». Живописные и гравированные рисунки, которые находятся там, не имеют точной датировки: они появились примерно в XVIII–XV тысячелетиях до н. э. Долгое время их приписывали древней мадленской культуре, но последние изыскания показали, что они скорее относятся к более ранней солютрейской культуре. Пещера находится в историческом регионе Франции Перигоре на территории коммуны Монтиньяк.

Пещера была случайно открыта 12 сентября 1940 г. четырьмя подростками. Они наткнулись на узкое отверстие, образовавшееся после падения сосны, в которую попала молния. Марсель Равида, Жак Марсаль, Жорж Аньель и Симон Коенка сообщили об этом открытии своему учителю Леону Лавалю. Специалист по истории первобытного общества Анри Брейль, скрывавшийся в регионе во время немецкой оккупации, стал первым исследователем, посетившим пещеру Ласко 21 сентября 1940 г. вместе с Жаном Буиссонни, Андре Шейнье, затем с Дени Пейрони и Анри Бегуэном. А. Брейль первым установил подлинность наскальных рисунков, описал и изучил их. С конца 1940 года он сделал множество измерений и провел несколько месяцев на этом месте, изучая первобытную живопись, которую он отнес к перигорской культуре. Несколько лет А. Брейль провел в Испании, Португалии и Южной Африке, а затем в 1949 г. вернулся во Францию и начал раскопки Ласко вместе с Северином Бланом и Морисом Бургоном. Он рассчитывал найти там захоронение, но вместо этого открыл множество новых наскальных изображений.

С 1952 по 1963 г. по просьбе Брейля Андре Глори произвел новые раскопки на поверхности площадью 120 м² и обнаружил 1433 изображения (сегодня в описи числится 1900 наименований). Затем наскальную живопись Ласко изучали Анет Ламин-Эмперер, Андре Леруа-Гуран и с 1989 по 1999 гг. Норбер Ожуля. Пещера Ласко была классифицирована как исторический памятник Франции практически сразу после ее открытия, с 27 декабря 1940 г. В октябре 1979 г. Ласко вошла в Список всемирного наследия ЮНЕСКО в числе других доисторических стоянок и пещер с наскальной живописью в долине реки Везер. В 1948 г. вход в пещеру был оборудован для туристических посещений, которых становилось с каждым днем все больше и больше, и со временем они стали угрожать сохранности наскальных изображений. Были проведены серьезные земляные работы, изменившие уровень и свойства грунтов в пещере. Кроме того, было установлено электрическое освещение и построена специальная лестница, чтобы упростить доступ в «зал быков». Вход в пещеру был закрыт тяжелой бронзовой дверью. В 1955 г. были замечены первые признаки повреждения изображений. Они возникли из-за избытка углекислого газа, появившегося от дыхания посетителей. Углекислый газ и водяные испарения вступили с реакцию со стеклянистой корочкой кальцитных солей, покрывавшей изображения и защищавшей их как слой лака. В результате образовался хорошо растворимый гидрокарбонат кальция – Ca(HCO3)2, разъедающий и повреждающий наскальные рисунки.

В 1957 г. в Ласко установили первую систему, которая должна была восстанавливать атмосферу и стабилизировать температуру и влажность. Однако посещения продолжались, и количество туристов увеличилось до 1000 человек в день. В результате в день вырабатывалось около 2500 литров углекислого газа и около 50 кг водяных испарений, в то время как пещера имеет довольно маленький размер – около 1500 м³. А. Глори, который занимался в это время раскопками в Ласко, должен был работать по ночам, чтобы не мешать потоку посетителей. В 1960 г. в Ласко проявилась так называемая «зеленая болезнь»: избыток углекислого газа, слишком высокая температура и искусственное освещение стали причиной распространения колоний водорослей по стенам пещеры. Затем обогащение среды диоксидом углерода стало причиной «белой болезни», кальцитного покрова, который осел на стенах и на некоторых художественных произведениях. В 1963 г. микроорганизмы продолжали быстро распространяться, несмотря на то что была установлена система озоновой фильтрации. В апреле 1963 г. Андре Мальро, министр по делам культуры, принял решение запретить доступ в Ласко для широкой публики.

В начале 1970-х гг. началось создание репродукции части пещеры. Она была открыта для широкой публики в 1983 г. и получила название Ласко II. В 2000 г. аппаратуру по управлению климатом в пещере заменили. Весной 2001 г. Брюно Депла и Сандрин ван Солинь, служащие, уполномоченные следить за пещерой, заметили появление плесени в тамбуре пещеры. Грунт покрылся грибами Fusarium solani. Этот процесс был связан с установкой новой системы гидротермического регулирования. Штаммы Fusarium solani, появившиеся в пещере, были устойчивы к формальдегиду, который использовался десятилетиями для дезинфекции подошв обуви посетителей. Грибы распространились на изображения, которые вскоре были покрыты белым слоем грибницы. Гриб существовал в симбиозе с бактерией Pseudomonas fluorescens, которая сводила на нет используемый до тех пор фунгицид. Поэтому его стали комбинировать с антибиотиком. В 2002 г. Министерство культуры создало «Международный исследовательский комитет по пещере Ласко», который должен был решить эту проблему. В 2006 г. заражение было почти полностью подавлено, но каждые две недели специальная команда, одетая в защитные комбинезоны, должна вручную очищать стены от грибных волокон, так как они, несмотря ни на что, продолжают появляться вновь. Пятнадцать лет активных туристических посещений нарушили хрупкий баланс, благодаря которому Ласко сохранялась на протяжении тысячелетий, и подвергли уникальные наскальные изображения опасности исчезновения.

Ласко является одной из первых палеолитических пещер, датировка которой определялась с помощью радиоуглеродного анализа, выполненного Уиллардом Либби. Этот метод был применен при анализе древесного угля, найденного в светильниках из «шахты». Первый полученный результат (15,5 тыс. до н. э.) свидетельствовал о частом посещении Ласко в эпоху мадленской культуры, но этот результат был поставлен под сомнение А. Брейлем, который считал, что наскальные изображения относятся к граветтской культуре. Позднее были проведены дополнительные анализы, результаты которых говорили всё-таки о принадлежности к мадленской культуре. Анализ был сделан на основе древесного угля, найденного во время раскопок А. Глори в «пассаже» и «шахте». Этот уголь относился к периоду ранней и средней мадленской культуры (около 17–15 тыс. до н. э.). В 1998 г. была получена датировка примерно в 18,6 тысячелетия до н. э.: был проведен радиоуглеродный анализ и масс-спектрометрия фрагмента деревянной палки из «шахты», показавших, что пещера часто посещалась в эпоху солютрейской культуры. Непосредственное определение возраста живописных изображений и рисунков при помощи радиоуглеродного анализа было бы возможно в некоторых расписанных частях пещеры, если бы они были выполнены углем. Но в Ласко таких изображений нет, они были выполнены с помощью окиси марганца. Фрагменты красителей, падавшие со стен, были обнаружены при археологических раскопках в различных культурных слоях: они позволили определить, что некоторые изображения были созданы в то же время, что и некоторые найденные предметы (кремневые орудия, заостренные при помощи кости дротики, светильники с жиром). Но такие предметы являются характерными как для мадленской культуры, так и для солютрейской. Поэтому на сегодняшний день нет точной датировки наскальных изображений пещеры Ласко.

Глозельская находка

В марте 1924 г. корова упала в яму на ферме, принадлежащей семье Фроден. Семнадцатилетний Эмиль с помощью своего деда раскопал яму и обнаружил овальный участок, замощенный кирпичами, длиной около трех метров с каменным бордюром; кирпичи имели стеклянистую поверхность, и на одном из них виднелись странные отметины. Вскоре один заезжий археолог сказал Фродену, что они обнаружили римскую или средневековую стеклоплавильную печь, но воображением энтузиастов завладела гораздо более волнующая теория.

Местные учителя предположили, что это место служило для кремации умерших, и при дальнейших раскопках можно будет обнаружить гораздо больше, чем уже найдено. Один из учителей, взявший одаренного, но необразованного Эмиля под свое крыло, дал ему кое-какие книги по археологии, чтобы познакомить его с азами предмета. Сначала исследования выполнялись силами любителей и энтузиастов, но в начале 1925 г. появился настоящий руководитель. Альбер Морле, доктор из расположенного неподалеку курортного города Виши, интересовавшийся римским периодом истории Франции, прибыл к месту событий. Он сообщил Фроденам, что они открыли важный исторический памятник, который может принести ценные находки и поэтому должен быть обнесен оградой.

Морле приобрел исключительные права на раскопки и публикацию результатов, и они с Эмилем приступили к работе. Их открытия вызвали жаркие споры среди археологов. Огромное количество находок было извлечено из неглубокого почвенного слоя на склоне холма, который они окрестили «полем мертвых». Там были резные кости, похожие на экземпляры из пещер каменного века во Франции, рисунки оленей и лошадей, снабженные буквами, а иногда целыми надписями. Другие материалы, явно относившиеся к более позднему периоду, включали полированные каменные топоры и грубо слепленные горшки с изображениями лиц и надписями, сходными с теми, что были вырезаны на костях. Среди керамических изделий попадались причудливые фаллические фигуры и отпечатки рук размером в три раза больше настоящих.

Наиболее загадочной находкой, сделанной в Глозеле, были десятки кирпичей, испещренных надписями и напоминавших письменные таблички с Ближнего Востока из обожженной глины; однако надписи были сделаны на неизвестном языке. В целом около 5000 объектов было обнаружено и выставлено для демонстрации в маленьком музее, устроенном Фроденами.

Собрав эту необыкновенную коллекцию, Морле высказал мнение, что глозельская культура процветала после окончания последней ледниковой эпохи около 10 000 лет назад, когда и произошло смешение артефактов раннего каменного века с более поздним археологическим материалом. Уникальная природа находок из Глозеля заставила многих французских археологов занять сдержанно-одобрительную позицию, но неожиданно сильная поддержка пришла со стороны Соломона Рейнаха, директора Национального музея древностей в Сен-Жермене. Он подчеркивал важность ранних датировок керамики и надписей, объявив Францию центром древней цивилизации.

Глозель стал местной достопримечательностью, и туда устремился поток туристов, посещавших музей Фроденов и кафе, которое они тоже украсили своими находками.

Однако партия скептиков тоже набирала силу. Для многих обстоятельства открытия казались весьма подозрительными. Находки представляли собой мешанину материала из различных археологических периодов. Вместе с тем все они были обнаружены в тонком слое почвы без признаков стратификации. Не было ни ям, ни ровных поверхностей, где могли бы сохраняться отдельные предметы, однако большинство горшков было найдено в целости и сохранности, что крайне редко случается при обычных раскопках. Таинственные непереводимые таблички не были похожи ни на какие археологические находки, сделанные на территории Франции. Изучение некоторых резных костей и каменных топоров показывало, что их обрабатывали стальными орудиями. Хуже того, куратор местного музея заявил, что когда он укрывался от грозы в конюшне на ферме Фроденов, то видел несколько надписанных, но не обожженных табличек.

Чтобы уладить этот неприятный конфликт, международный антропологический конгресс в 1927 г. послал комиссию, состоявшую из археологов, для изучения места раскопок. Они выбрали участки наугад и начали копать, но в первый день ничего не нашли. Со второго дня начали попадаться уже знакомые археологические материалы, которые, как они подозревали, были подброшены, – в особенности надписанная табличка, обнаруженная на дне «кармана» из рыхлой коричневой почвы, совершенно отличающейся от серой почвы вокруг нее. В попытке защититься от ночных подлогов археологи, входившие в состав комиссии, посыпали место раскопок гипсовой крошкой.

Молодой французский археолог Дороти Гэррод, проверявшая состояние защитного покрытия на следующее утро, встретилась с доктором Морле, который обвинил ее в попытке сфабриковать находки для дискредитации его работ. Отношения между ними окончательно испортились; Морле и его сторонники были уверены, что комиссия настроена против них. Поэтому они не были удивлены ее выводами: «На основании совместных наблюдений и обсуждений мы пришли к выводу, что все материалы, изученные нами в Глозеле, не представляют археологической ценности».

Оскорбившись, Рейнах и Морле на следующий год учредили собственную комиссию, которая (что неудивительно) вынесла благоприятный вердикт. Однако тем временем полиция совершила рейд на ферму Фроденов и забрала находки из фермы и музея. Их тесты показали, что гончарные изделия были мягкими и растворялись в воде, что в глине, из которой были сделаны некоторые горшки, содержались обрывки хлопковой ткани и куски мха, поэтому их нельзя было обжечь, и что многие костяные и каменные артефакты были созданы с использованием металлических инструментов.

Французское доисторическое общество подало в суд иск о мошенничестве, совершенном «неизвестной личностью», и выиграло дело, но, когда Эмиля Фродена непосредственно обвинили в мошенничестве, он подал встречный иск о возмещении морального ущерба и победил. Однако, по решению суда, сумма возмещения составила лишь один франк, поэтому его победу вряд ли можно назвать триумфом.

К 1950 г. археологи пришли к общему мнению, что «глозельское дело» было обманом, поддержанным неопытными и чрезмерно доверчивыми исследователями, и о нем надолго забыли.

В 1974 г. находки, сделанные в Глозеле, неожиданно возникли из небытия. Ряд объектов был датирован с использованием относительно нового метода термолюминесценции (ТЛ), который измеряет накопление радиоактивности в нагретых материалах после первого обжига. Разброс датировок составил от примерно 600 г. до н. э. до 200 г. н. э. Эти датировки были гораздо более поздними, чем предложенные Морле и Рейнахом, но, во всяком случае, не современными. Анализы выполнялись в нескольких лабораториях, так что обычная ошибка кажется маловероятной.

Но могли ли археологи признать, что они ошибались?

Такой возможности не было, поскольку глозельские находки казались еще менее правдоподобными после полувека интенсивных исследований. Нигде во Франции не было обнаружено надписанных табличек или гончарных изделий подобных глозельским, поэтому они казались явной аномалией. Более того, новые датировки были еще более обескураживающими, чем старые. Археология кельтской и римской Галлии (современной Франции) очень хорошо изучена, и объекты из Глозеля не имеют к ней никакого отношения. Элвин Броган, ведущий специалист по археологии данного периода, подтвердила это мнение после изучения глозельской коллекции: «Я не могу понять следующее: если верить датировкам ТЛ-анализа, мы должны были обнаружить при раскопках фрагменты кельтской и/или галло-романской керамики или другие объекты, но в коллекции этого музея я не нашла ни одного артефакта галло-романского или кельтского периода».

Несмотря на то что французы занимались дальнейшим исследованием этой проблемы, противоречие между археологией и точной наукой так и не было разрешено. После 70 лет жарких споров «французский Пилтдаун» по-прежнему остается полной загадкой.

Слоны Ганнибала на дорогах Франции

Часть маршрута необычного каравана пролегала по территории нынешней Франции, и местных исследователей и просто любопытствующих жителей давно волновали детали этого беспримерного похода.

Однако его подробности долгое время были неизвестны…

Неясно было даже, принадлежат ли Ганнибаловы слоны истории или легенде. Ученым не давала покоя загадка – откуда эти животные оказались у карфагенян и к какому виду принадлежали?

Итак, весной 218 г. до н. э. Ганнибал выступил из Испании с армией, насчитывающей около сорока тысяч африканцев и иберов, в сопровождении 37 боевых слонов. Выянилось, что он пересек реку Эбру и Пиренейские горы через Пертский проход и форсировал Рону на широте Вильнёв-лез-Авиньон, а потом направился в Галлию.

Древнегреческий историк Полибий рассказывает, что для того, чтобы переправить слонов с одного берега на другой, хитрые карфагеняне соорудили плоты, которые связали попарно и с помощью веревок жестко привязали к деревьям, соорудив таким образом подобие моста. Сверху на это сооружение насыпали землю, чтобы имитировать дорогу. Слоны доверчиво вступали на плоты, и воинам оставалось только отвязать их и тянуть вместе с грузом к другому берегу. Некоторые животные все же испугались и бросились в воду, но благодаря длинным хоботам, через которые могли дышать, они по дну реки добрались до другого берега.

Местное галльское население встретило войско доброжелательно и по традиции приветствовало оливковыми венками, однако позднее жители напали на карфагенян. На это нападение Ганнибал ответил «слоновой атакой», и, конечно же, один лишь внешний вид огромных животных обратил противника в бегство.

Армия добралась до Морен по Аркской долине и к концу октября поднялась до 2500 метров до пункта Савин-Сош.

Альпийские тропы труднопроходимы, к тому же стояла осень, начинал падать снег. Животным, которые оступались, грозило падение в пропасть, и солдатам то и дело приходилось освобождать тропу от каменных глыб, закрывавших проход слонам. Животные голодали, так как на альпийских лугах не было подходящей для них растительности. Путь к перевалу стал очень утомительным и для людей, и для животных, ослабленных голодом и холодом, к тому же на них часто нападали лигурийские горцы.

Еще тяжелее был спуск. Одна дорога оказалась слишком крутой, чтобы слоны могли по ней спускаться. Другая была обледенелой, что также делало ее непригодной. Людям приходилось работать сутками, чтобы расчистить достаточно широкую тропу для животных. Армия несла потери: снежные обвалы уничтожили половину 38-тысячного войска Ганнибала. Гибли и животные. По разным данным погибли все слоны кроме одного – Сируса, на котором Ганнибал проехал по завоеванным городам.

Лишь несколько месяцев спустя карфагенская армия достигла долины реки По. И хотя после пяти месяцев пути в ней осталось всего около 26 тысяч человек, Ганнибал добился чего хотел: он был в Италии… Дальнейшая судьба его войска известна из истории Пунических войн, мы ее не коснемся, вернемся лучше к нашим слонам. Откуда, собственно, карфагенский предводитель добыл этих замечательных животных? Как известно, в настоящее время существуют два вида слонов: азиатский и африканский. Африканские слоны обитают в настоящее время к югу от Сахары, но во время четвертичного периода они встречались и севернее, вплоть до Атласских гор. Их низкорослые потомки – берберский подвид Loxodonta Africana cyclotis жили там еще во времена карфагенян. Скорее всего, именно эти последние «кузены» африканских слонов и были в армии Ганнибала. Они приручались легче, чем крупные африканские собратья.

Через 2200 лет после того, как полководец Ганнибал совершил свой успешный переход через Альпы, двое американцев взялись повторить этот подвиг – пройти той же тропою через горный перевал с несколькими помощниками и двумя цирковыми слонами. Один из предприимчивых американцев, Джек Уилер, имел за плечами солидный опыт необычных приключений: он добирался до вершин самых высоких гор, ловил леопардов и тигров в Азии, жил среди африканских пигмеев, прошел сложными дорогами всех частей света. Мысль об альпийской экспедиции не давала ему покоя, и он готовился очень тщательно, разрабатывая трассу и изучая труды древних авторов. Историки сходились в одном: древний полководец прошел путь в горах, равный 213 километрам, на что потратил 15 дней.

Самым трудным для Уилера делом было достать подходящих слонов. Но их нашли – Никиту и Бэби – в итальянском цирке. В первый день необычного путешествия они прошли десять километров и расположились на ночлег в французской деревушке Плани. Вскоре одолели первый большой перевал Ла-Гроти и добрались до отметки 2200 метров. Оба слона осторожно ступали по каменистой тропе, тянувшейся над пропастью. Каждый неверный шаг мог стать для них роковым. Ночевала группа в горном местечке Гранд-де-Савиньи. Здесь же, только 22 века назад, разбил лагерь Ганнибал.

Утром предстояло преодолеть самый трудный участок пути, который вел к пику Клапьер. Небо затянуло тучами, и пошел сильный дождь. Когда слоны спускались, камни дробились под их тяжестью и лавиной летели в пропасть. Но животные уверенно вели себя в сложных ситуациях.

К вечеру, когда отряд добрался до итальянского местечка Сан-Джакома, раздался всеобщий вздох облегчения. Экспедиция достигла конечной цели и в целом доказала вероятность того, что слоны Ганнибала вполне могли совершить свой переход.

Развалины Алезии

Эта деревня связана с именем одного из самых великих галлов. Нет, не Астериксом, как вы наверное подумали, а Верцингеториксом, и еще с его врагом, великим римлянином Юлием Цезарем.

На тех картах, где сохранилась Алезия, она обозначена вместе с другими городами: Лютецией (Париж), Ценабиумом (Орлеан), Аварикумом (Бурж), Бибрактом (город исчез, находился в районе Сен-Лежер-су-Бёвре) и Герговией.

Верцингеторикс, главный герой Алезии и… комиксов, что означает «великий король воинов», родился в 72 году до н. э. В это время в Риме бушевало восстание Спартака, а в Египте спустя два года появилась на свет Клеопатра.

В 60 году до н. э. в Риме Цезарю удается договориться о власти с двумя другими влиятельными римлянами – Помпеем и Крассом, а еще через год Цезарь провозглашается консулом. Его взгляд устремлен на северо-запад – к Галлии.

Верцингеторикс, ставший вождем, не может допустить нашествия римлян и ему приходится делать то, что не удалось его отцу: он сплачивает галлов и поднимает восстание. Галлы берут Ценабиум (Орлеан) и окрестные поселения. Наперсники Цезаря вырезаются целыми кланами.

Цезарь решает жестко ответить восставшим. Римские войска берут и разрушают Ценабиум. Но галлы устанавливают политику выжженной земли – они сами сжигают города и деревни на пути римских войск. Но они не решаются сжечь Аварикум (Бурж), их самый красивый город, и пытаются защищать его. Но несмотря на значительные силы галлов, город не удается удержать. Из 4000 защитников выживают только 800.

Желая покончить с бунтом раз и навсегда, Цезарь решает взять Герговию, родной город Верцингеторикса. Чтобы остановить римлян, галлы жгут все мосты на их пути и готовятся к осаде Герговии. Цезарь дает приказ к штурму, и римские войска находят брешь в обороне галлов. Но внезапно на них обрушивается контратака галльской кавалерии, и римляне вынуждены отступить, оставив сотни трупов на поле боя. Обескураженный Цезарь снимает осаду.

С этого момента галльское восстание набирает силу. К нему даже присоединяются племена, традиционно лояльные Риму, и войска Цезаря вынуждены спешно отступать, оставляя Галлию. Галлы не могут удержаться от преследования захватчиков, и галльская кавалерия преследует римлян далеко на их территории. Это было ее роковой ошибкой.

Римляне, намного более искусные в военном деле и лучше вооруженные, дают настолько умелый отпор, что теперь уже галлам приходится отступать и выступать в роли преследуемых.

Они останавливаются в Алезии, римском городке, построенном незадолго до этого самими римлянами. Но Алезия не приспособлена для жизни такого большого числа людей, и осажденные начинают испытывать трудности с продовольствием. Верцингеторикс отсылает из города сначала кавалерию, а потом «бесполезные рты» – стариков, женщин и детей, и те вынуждены умирать от голода, замкнутые между городскими стенами и кольцом римлян.

В это время в Бибракте собирается группа прорыва. Верцингеторикс предпринимает отчаянную попытку вырваться, но римлянам удается удержать его. Через шесть недель галльский вождь решается сдаться Цезарю. Он был казнен через семь лет пыток и унижений…

Так что в настоящей жизни история про Астерикса и Обеликса имеет очень грустный конец!

Бесславный конец Ричарда Львиное Сердце

Вот строки из энциклопедий о жизненном пути этого короля.

Ричард I (1157–1199), по прозвищу Львиное Сердце, король Англии, третий сын Генриха II. Родился в Оксфорде 8 сентября 1157 г. В 1170 г. стал герцогом Аквитанским, в 1175–1179 гг. привел к покорности мятежных баронов и подчинил герцогство своей власти. С 1173 по 1189 г. вел беспрерывные войны против отца в союзе с братьями, затем против братьев и против короля Франции.

Поскольку к моменту кончины отца в 1189 г. два старших брата уже умерли, королем Англии стал Ричард. Однако уже в декабре 1190 г. он отправился в 3-й Крестовый поход. После зимы, проведенной на Сицилии, Ричард захватил Кипр, где женился на Беренгарии Наваррской. Во многом благодаря личному мужеству Ричарда, проявленному им при осаде Акки, этот город был взят. В 1191 г. Ричард одержал победу над Саладином при Арзуфе и подошел к Иерусалиму. Однако он рассорился со своими союзниками – герцогом Австрийским Леопольдом V и королем Франции Филиппом II Августом (выехавшим из Святой земли во Францию и начавшим активные действия против английских владений), а его брат Иоанн поднял мятеж в Англии. Вследствие этих причин Ричард заключил перемирие с Саладином и отправился на родину.

В Вене Ричард попал в плен к Леопольду (тот был смертельно оскорблен Ричардом, распорядившимся сорвать и бросить в грязь знамя Леопольда, которое тот укрепил на одной из башен Акки), а тот передал его императору Генриху VI. В результате Ричарду пришлось провести в плену больше года, пока он не заплатил за освобождение крупный выкуп. Прибыв в Англию, он оставался здесь несколько недель, а весь остаток своего правления провел во Франции, в борьбе с Филиппом Августом.

Если вы захотите узнать в энциклопедии обстоятельства смерти короля, то найдете такую информацию: «Погиб Ричард от ранения случайной стрелой, пущенной в него во время предпринятой по личным мотивам (дележ клада золота) осады крепости Шалю 6 апреля 1199 г.».

В этой истории все началось и закончилось именно на землях Шалю. Скромный земледелец, раб местного рыцаря – вассала короля Ричарда, обнаружил, обрабатывая земли своего хозяина, небольшое подземное помещение, а в нем золотое сокровище, описания которого разнятся. Согласно некоторым хроникам, речь шла о нескольких статуях чистого золота, в натуральную величину, представляющих римского императора и его семью, сидящих вокруг такого же золотого стола.

Но, скорее всего, сокровище представляло собой массивный галло-римский золотой алтарь, оставленный после прихода римских войск в эти места.

К сожалению для бедного крестьянина, феодальное право сработало не в его пользу, и находка стала принадлежать хозяину. Но самым главным хозяином был не рыцарь, а король, который, прознав о кладе, не преминул заявить о своих правах. Однако виконт заупрямился и закрылся в крепости Шалю вместе с сокровищем. Именно под ее стенами все и случилось…

Вероятно, именно 26 марта 1199 г. под стенами Шалю и разыгралась финальная сцена драмы. Король, чья казна была основательно потрепана, нуждался в средствах и ухватился за возможность нажиться на дармовом золоте. В тот день Ричард решил объехать вокруг замка и нащупать уязвимые места обороны. Противник, засев на стенах, как обычно, выпустил по кавалькаде тучу стрел. Но они не причиняли вреда, так как летели наискосок сверху вниз на большое расстояние и были пущены из маломощных луков.

Но, к несчастью для короля, среди лучников в тот день был один арбалетчик, классно владевший оружием, новым для той эпохи.

Его стрела поразила Ричарда в плечо в тот момент, когда король присел на обломок скалы, чтобы осмотреть стены. Наконечник глубоко вошел в тело. Ричарда сразу унесли и рану обработали. Все надеялись, что скоро он поправится, поскольку важные органы не были задеты. Но проблема оказалась в том, что мелкие фрагменты дерева и кусочки железа остались в ране не извлеченными. Началось заражение крови.

Король еще мог видеть, как его войско штурмует стены крепости и врывается в крепость, взывая к мести за Ричарда. Вскоре поймали и того, кто стрелял – арбалетчика. Его подвели к изголовью походной кровати, на которой умирал король, и, по легенде, тот, отметив удачный выстрел, простил ему все, вручив 100 английских монет.

Но на следующий день, когда король умер, несмотря на запрет наказывать стрелка, с него живьем содрали кожу как с цареубийцы.

А искомое сокровище замка Шалю так и осталось ненайденным. В 1939 г. в замке велись раскопки: археологи хотели напасть на след пресловутой статуи и алтаря, которые должны были храниться в подвалах. Вторая мировая война остановила эти работы, и они никогда больше не возобновлялись…

Кричащие черепа Гаварни

Храмовники, проклинаемые «перед лицом вечности», еще не явили миру многие тайные детали своей биографии. Поэтому мы вкратце рассмотрим ее вехи. В 1119 г. во время Крестовых походов к Святой земле Гуго Пэн и другие рыцари создали в Шампани милицию из бедных рыцарей Христа. В те времена подобная военизированная служба должна была обеспечивать порядок на маршрутах паломников, охранять их на многочисленных путях к Гробу Господню.

Наполовину солдаты, наполовину монахи, первые члены этого «зародыша» ордена тамплиеров, повинующегося правилам, зафиксированным св. Бернаром, получили десятью годами позже епископское благословение, чтобы организовать орден, зависимый от папы римского.

Положение храмовников во Франции вследствие этого признания было особенно выгодным. Они на всех землях, зависимых от христианской религии, освобождались от судебной юрисдикции епископов, должны были предоставлять счета только папе и оказывались свободными от любых финансовых обязательств по отношению к сеньорам и королям, от которых зависели их земли.

Это позволило рыцарям храма быстро обогатиться, поскольку на путях в Иерусалим тамплиеры сделались хозяевами и банкирами (они держали контроль над расходами паломников и обеспечивали их безопасное размещение по пути в Святую землю).

Падение Иерусалима, попавшего в руки мусульман в 1187 г., должно было по идее знаменовать собой конец ордена, поскольку ему отныне нечего было защищать. Однако, несмотря ни на что, храмовники выжили, хотя и утеряли свою первоначальную миссию. Орден сконцентрировался на финансовых махинациях и процветал в этой области столь прочно, что просуществовал на протяжении всего XIII в., образовав в Европе и особенно во Франции государство в государстве. По-прежнему никому не подчиняясь, за исключением папы.

Часто бывая на Востоке, храмовники привозили домой самобытные обычаи, которые многих удивляли, а порой и пугали.

Неудивительно, что с начала XIII в. это породило во Франции и иных странах всевозможные слухи и вымыслы.

В начале XIV в. король Филипп, алчный до денег, положил глаз на имущество храма и захотел уничтожить этот орден, в котором он чувствовал угрозу для своей власти. Он только искал повод начать действовать и собирал слухи.

Основываясь на разговорах о якобы практикующихся в стенах замков обрядах содомии между братьями ордена, король приказал арестовать одновременно всех членов братства. Это произошло 13 октября 1307 г.

Не добившись признания у предводителя братства, власти в 1314 г. сожгли в Париже живьем гроссмейстера ордена Жака де Моле вместе с несколькими другими высокопоставленными лицами. Этот последний из серии костров положил конец всем храмовникам, которые не признались ни в чем даже под пытками. В череде репрессий уничтожались все следы жизни и работы тамплиеров, однако в Гаварни удалось сохранить несколько черепов. Прежде головы были более многочисленны. То были люди в полном расцвете сил, но ушли из жизни они не от огня: ни один из черепов не носит следов кремации. Кроме того, даже беглый взгляд на семь оставшихся черепов позволяет утверждать, что они вовсе не являются останками скелета, захороненного в отдельном погребении. Кости белы, и, значит, их выставляли на открытой площадке, в то время как те, что находились долгое время в могиле, всегда более темные.

Скорее всего, эти черепа принадлежали тамплиерам и долгое время выставлялись на открытой площадке часовни Гаварни. Вероятно, эти люди были обезглавлены в последние дни октября 1307 г. в их собственном командорстве.

Еще у этих черепов какая-то странная репутация, свидетельствующая о некой драме: их называют ревунами. Та часть командорства, где они выставлены, считается проклятой, потому что по ночам там раздаются непонятные крики. Говорят, что каждый год, в годовщину ареста тамплиеров, эти черепа-ревуны оживают в жутком танце, а между 12 и 23 октября появляется призрак последнего командора, останавливается возле черепов и окликает каждого по имени. Затем он зычным голосом кричит: «Слышите? Храм разрушен!» После чего растворяется в ночи.

Эти легенды ничего не добавляют к разгадке тайн тамплиеров, однако еще раз указывают на то, что в их обычаях действительно имелось много непостижимого и загадочного, которое еще предстоит открыть.

Неудавшийся султан Оверни

Интересующие нас события начались 3 мая 1481 г. в Константинополе с внезапной кончиной османского султана Мехмета II Завоевателя, названного так за то, что именно он смог за несколько десятилетий до этого захватить византийские территории, уничтожив тем самым последний бастион Восточной Римской империи. Султан оставлял двух сыновей – старшего Баязида и младшего Джема, имя которого и превратилось впоследствии для французов в Зизим. По законам того времени, именно Баязид должен был сменить на троне умершего отца, но династические законы не всегда срабатывали внутри этой новой турецкой империи, и Джем тоже возжелал власти, поведя мятежные войска против родного брата. Но, убедившись в своей слабости, он вынужден был вскоре отказаться от притязаний.

Зная, как коротка бывает жизнь, тем более у неудавшегося правителя, он стал настойчиво просить убежища и защиты у рыцарей Родоса, которые под эгидой Мальтийского ордена госпитальеров пока что представляли в регионе нечто вроде бастиона, воздвигнутого христианством против крепнущего ислама.

В то время, а случилось это в 1482 г., гроссмейстером ордена был Пьер д’Обюссон, родом из Оверни, сохранивший в Бурганефе свои родовые владения. Сам же Джем, то есть Зизим, вовсе не ощущал себя на Родосе, по соседству с мощной Османской империей, в полной безопасности и очень боялся брата, который не оставлял попыток вразумить заблудшего родственника. И Зизим попросил рыцарей переправить его во Францию. Король Людовик XI, поразмыслив, решил, что несостоявшийся турецкий султан может оказаться полезным в вопросах международной политики, и дал согласие на переезд Зизима.

В октябре 1482 г. он был высажен в Ницце и оттуда перевезен в Овернь, где для него спешно построили высокую дополнительную башню в Бурганефе. То было что-то вроде позолоченной клетки, в которой узник мог находиться как бы на свободе и в то же время в режиме заключенного. С тех пор высокая башня навсегда сохранила за собой искаженное имя пленника, для которого была построена.

Высокопоставленный заключенный, претендовавший на трон в Константинополе, занимал третий и четвертый этажи башни и проводил почти все время в стихосложении и вышивании ковров, вызывая любовные порывы у местных дам. У него даже была некая связь с Марией де Бланшфор, племянницей гроссмейстера ордена госпитальеров. Последняя история послужила, впрочем, причиной скандала, взбудоражившего маленький городок Бурганеф.

Но фавориткой среди возлюбленных оставалась, несмотря ни на что, молодая греческая рабыня по имени Алмейда. Не одобряя, мягко говоря, похождения своего любимого мужчины, она отравила Марию де Бланшфор, которая представлялась для нее наиболее опасной конкуренткой.

Этот во всех отношениях приятный плен (если бы не мелкие происшествия подобно тем, что мы описали) мог бы длиться вечно, если бы в 1488 г., в правление уже Карла VIII, папа Иннокентий VIII не проявил желания поучаствовать в судьбе знатного заключенного, который мог оказаться для него полезным в свете задуманного крестового похода. Именно в конце этого года Зизим вынужден был покинуть стены Бурганефа, пересечь часть Франции, на этот раз в южном направлении в сопровождении все того же эскорта, сесть в Тулоне на судно и отправиться в Рим, где папа приготовил ему апартаменты в самом центре Ватикана. Но крестовый поход так и не состоялся, и в 1492 г. Иннокентий VIII покинул сей мир, передав тиару Александру VI Борджиа. Но тот отвергал любые варианты нападения на Османскую империю, и пленник сразу стал всем в тягость. Тем более что собственная политика папы заставляла его понемногу вести свои секретные переговоры с братом Зизима Баязидом, правившим в Константинополе.

В таких условиях было очевидно, что судьба Джема висит на волоске, ибо он становился особо опасным для старшего брата. Последовало несколько попыток отравления, пресеченных в Риме. Но Баязид был настойчив, и в конце концов он убил братца, так и не ставшего султаном в Турции, но зато побывавшего «султаном Оверни». (Самого Баязида, кстати, настигла та же участь в 1512 г., когда яд «преподнес» ему собственный сынок Селим.)

История эта нашла в 1841 г. весьма любопытное продолжение. В том году писатель Проспер Мериме обнаружил в замке Буссак, в Крезе, недалеко от Бурганефа, редкий великолепный набор из шести гобеленов начала эпохи Ренессанса, на которых изображена красивая женщина. В 1882 г. ковры были приобретены парижским музеем Клюни (сегодня это Музей Cредних веков), где мы и можем восхититься ими под названием «Дама с единорогом».

До недавних дней никто не знал, какова история этих творений, датированных концом XV века, и кто на них изображен. Предположили, что эти ковры призваны были украшать этажи башни Зизим во времена, когда там содержался турецкий пленник. А вскоре выяснилось, что таинственная молодая женщина не кто иная, как красавица Мария де Бланшфор, несчастная жертва рабыни Алмейды, которую Джем увековечил на своих коврах.

Этот неугомонный Андре Теве

Корабли Н. Вильганьона пересекли Атлантический океан и стали курсировать вдоль лесистых берегов Бразилии. Наконец французы увидели островок, которой располагался в устье большой реки, несущей свои воды в океан. Это была река Рио-де-Жанейро. Французы построили на острове укрепление, которое назвали форт Колиньи. И стали осваивать прибрежные территории. Новая колония получила название «Антарктическая Франция».

Теве встречался с местными индейцами тупинамбос, говорил с ними об истинной вере в единого бога. Одновременно он делал карандашные зарисовки жизни и быта индейцев, наброски местной природы, диковинных растений и животных, неизвестных европейцам. По долгу службы он участвовал в различных индейских праздниках, церемониях и наблюдал экзотические, а порой просто дикие обряды туземцев.

После года пребывания в Южной Америке Андре Теве сильно заболел. Скорее всего, он подцепил тропическую лихорадку, распространенную в тех местах. Поэтому занемогшего монаха на одном из кораблей отправили обратно во Францию.

На родной земле Теве быстро пошел на поправку. Более того, он стал ловко делать карьеру. Будучи прекрасным рассказчиком, монах пленил французский королевский двор своими рассказами об экзотической стране и как он пытался наставить дикарей-язычников на путь истинный. Французская королева Екатерина Медичи, плененная красноречивым Теве, даже назначила его своим духовником и, одновременно, придворным историографом и космографом.

Источник

Поделиться:
Нет комментариев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.

×
Рекомендуем посмотреть