Достопримечательности города Ла-Посесьон (Франция)

народная мудрость.

божественная мудрость

Скромное воплощение народной и божественной мудрости.:-)

форум

—————————————————————————–

ЗАВОЕВАНИЕ ИМПЕРИИ ИНКОВ

Москва, Центрполиграф, 2003 год

Причиной для написания книги, которую вы держите в ру­ках, послужило любопытство. Почти год я провел в разных районах Перу за изучением исторических памятников. Меня увлекла тема испанского владычества, в особенности взаимо­отношения испанцев и коренных жителей Перу. Таким обра­зом, в книге уделено внимание контактам обеих наций, охва­тившим все слои перуанского общества, начиная с правящих кругов и заканчивая бедными крестьянами и рудокопами.

У меня появилась возможность прояснить некоторые не­точности, встречающиеся в повествованиях некоторых истори­ков. Было принято считать, что инки сдались испанцам без борьбы. К чести инков должен сказать, что в стране постоян­но вспыхивали восстания местных жителей. Захват Кито и вто­рой мятеж Инки Манко ранее не получали подробного осве­щения в исторической литературе. Мало упоминалось и о Вилькабамбе, где Инка Манко и его сыновья предпринимали по­пытки сопротивления или сотрудничества с испанскими за­воевателями.

Судьба последних инков также представляет большой инте­рес. Я решил описать жизнь наследников королевского дома Инков и проследить их генеалогическое древо.

Глава 1

25 сентября 1513 года отряд измученных испанских путе­шественников пробился через леса Панамы и вышел к океа­ну: это было Мардель-Сур, Южное море, или Тихий океан. Эту экспедицию возглавлял Васко Нуньес де Бальбоа, и од­ним из старших офицеров у него был тридцатипятилетний ка­питан по имени Франсиско Писарро. Спустя шесть лет после открытия испанцы основали на Тихоокеанском побережье пе­решейка городок Панаму. Панама стала базой для постройки кораблей, которые предназначались для исследования и ис­пользования в своих интересах этого неизвестного моря.

Точка зрения европейцев на обе Америки — или, как их тог­да называли, Вест-Индию — резко изменилась, когда в 1519 году Эрнан Кортес открыл и вторгся в могущественную империю ац­теков в Мексике. У Кортеса в отряде было только около 500 че­ловек и 16 лошадей, но опыт помог ему одержать победу над союзом восставших против него племен. Благодаря искусной дипломатии, выдержке и безжалостной храбрости своих солдат Кортес завоевал империю, полную экзотического великолепия. Испания, страна с населением менее 10 миллионов человек, за­хватила территорию, по своему населению и богатству равную себе. Достижения Кортеса развеяли романтические представле­ния испанцев. Младшие сыновья феодалов и испанцы, принад­лежавшие ко всем слоям общества, подстегиваемые нетерпени­ем, поплыли через Атлантику в поисках приключений и богатств.

Три компаньона приобрели корабли Андагойи, и им удалось достать деньги на снаряжение еще одного плавания. Этими тремя были: Франсиско Писарро, Диего де Альмагро — оба они жили в Панаме и являлись там владельцами некоторой соб­ственности — и священник Эрнандо де Луке, который, очевид­но, действовал как доверенное лицо судьи Гаспара де Эспинозы, оказавшего финансовую помощь этой троице. Писарро отплыл в ноябре 1524 года с 80 солдатами и 4 лошадьми. Эта первая экспедиция не была успешной: она достигла места, ко­торое испанцы назвали — по понятным причинам — Порт Го­лода, а Альмагро потерял глаз в стычке с местными жителя­ми у сожженной деревни. Никаких богатств не было найдено вдоль побережья, и путешественникам с трудом удалось угово­рить Эспинозу финансировать их следующую попытку.

Испанские корабли встретили в океане и захватили бальсовый плот, снабженный превосходными парусами из хлопка. Все, кто видел этот плот, не сомневались в том, что он был продук­том развитой цивилизации. Судно плыло по торговым делам с целью обмена изделий инков на темно-красные раковины и ко­раллы. Поспешное донесение об этом плоте было отправлено ко­ролю Карлу I, который также являлся императором «Священной Римской империи» Карлом V. «Они везли много изделий из зо­лота и серебра в виде личных украшений, <…> включая короны и диадемы, пояса и браслеты, латы для ног и нагрудники; щип­цы и погремушки, нити и гроздья бисера и рубинов; зеркала, украшенные серебром, бокалы и другие сосуды для питья. Они везли много накидок из шерсти и хлопка и мавританские туни­ки… и другие предметы одежды красного, малинового, голубого, желтого и других цветов, украшенные разнообразными выши­тыми орнаментами с фигурами птиц, животных, рыб и деревьев. У них были крошечные весы, чтобы взвешивать золото… В ме­шочках для бусин находились небольшие камни: изумруды, хал­цедоны и другие драгоценные камни и кусочки хрусталя и ка­меди. Они везли все это, чтобы обменять на морские раковины белого и красного цвета…» Одиннадцать из двадцати человек, на­ходившихся на плоту, прыгнули в море при попытке их захва­тить, а остальных шестерых лоцман Руис отпустил на берегу. Но троих он предусмотрительно оставил, с тем чтобы, научившись испанскому языку, они стали переводчиками для завоевателей этой загадочной страны.

На следующий год упорство Писарро было вознаграждено. Он поплыл на юг только с горсткой солдат, имея своей целью лишь исследование, а не вторжение, для чего не было взято по­чти никакого оружия. Экспедиция вошла в залив Гуаякиль, и взорам открылся первый город инков Тумбес. Благородный ин­ка посетил корабль, и испанец Алонсо де Молина сошел на берег с подарками: поросятами и курами. Высокий и стреми­тельный грек Педро де Кандия высадился вместе с ним и под­твердил описание Тумбеса Молиной как города, в котором ца­рит установленный порядок. Здесь наконец-то искатели при­ключений нашли развитую цивилизацию, которую они искали с таким пылом. Кандия сильно поразил воображение местных жителей, выстрелив в цель из аркебузы, но эта первая встреча между испанцами и инками была очень сердечной.

Исследователи были возбуждены своими открытиями и мас­штабом возможных завоеваний, но они не смогли вызвать эн­тузиазма у губернатора Панамы. Они решили послать Писарро назад в Испанию, чтобы заручиться одобрением короля и достать еще денег и людей. Король Карл хорошо принял Писарро в То­ледо в середине 1528 года. Писарро повезло, что его приезд совпал с возвращением Кортеса, который очаровал придворных дам щедрыми подарками из мексиканских сокровищ и был по­жалован титулом маркиза и другими почестями. Кортес воодуше­вил Писарро; только благодаря этому бьющему через край вос­торгу от мыслей о будущем завоевании Мексики Писарро легко удалось завербовать жаждущих приключений молодых авантю­ристов в своем родном Трухильо-де-Эстремадура. Король Карл должен был покинуть Толедо, но 26 июля 1529 года королева под­писала соглашение, в котором она разрешала Писарро открыть и завоевать Перу. Писарро был объявлен губернатором и гене­рал-капитаном Перу, Альмагро — комендантом Тумбеса, а Луке был назначен протектором индейцев, и в дальнейшем ему был обещан сан епископа Тумбесского.

Третья экспедиция Писарро отплыла из Панамы 27 декаб­ря 1530 года, но по необъяснимой причине высадилась на по­бережье Эквадора, не достигнув Тумбеса. Потянулись тяжелые месяцы: утомительный поход вдоль тропического побережья, эпидемия бубонной чумы, остановка на мрачном острове Пуна в Гуаякильском заливе и многочисленные стычки с местными жителями. Самое серьезное столкновение произошло при по­пытке экспедиции пересечь на плотах залив от острова Пуна и высадиться на материке, на территории перуанских инков. Наконец, конкистадоры начали вторжение в империю инков, но они были еще в ее отдаленном уголке, далеко от ее ска­зочных городов и богатств. Тумбес, место обещанной епархии, находился в руинах, и не было видно никаких признаков при­сутствия там испанца, который предпочел остаться там на жи­тельство. Местные жители сказали, что это разрушение про­изошло в результате междоусобной войны между инками.

24 сентября 1532 года отряд Писарро вышел из поселка Сан-Мигель. Десять дней он провел в Пьюре, ненадолго оста­новился в Саране (современный Серран), Мотуксе (Мотупе) и 6 ноября достиг Саньи. До сих пор испанцы оставались на при­брежной равнине, узкой пустынной полоске суши между Ти­хим океаном и Андами, но 8 ноября они решили повернуть в глубь страны и подняться в горы. Инки привыкли жить в горах, их легкие в ходе эволюции приобрели больший объем, чтобы можно было дышать разреженным воздухом. И хотя ими были завоеваны многие цивилизации, расположенные в жар­ких прибрежных долинах, настоящая империя инков лежала вдоль горных цепей Анд, и именно там любой завоеватель дол­жен был встретиться с инками лицом к лицу.

В течение многих лет Уайна-Капак стоял во главе профес­сиональной армии империи, которая воевала с племенами на ее северных границах, в Пасто и Попаяне в Колумбии. Борьба была упорной, и военная кампания затягивалась. Инка и его приближенные давно уже не жили в Куско, столице империи, и Уайна-Капак подумывал о том, чтобы создать вторую столи­цу на севере, в Кито или Томебамбе. Именно во время этой военной кампании Уайна-Капаку впервые донесли о появле­нии высоких чужестранцев с моря. Но ему не было суждено увидеть европейцев. Его армию и двор внезапно охватила силь­ная эпидемия, и Уайна-Капак умер в горячечном бреду в пе­риод между 1525-м и 1527 годом. Возможно, болезнью была малярия, но могла быть и оспа. Испанцы привезли с собой ос­пу из Европы, и она неудержимо распространилась по Кариб­скому бассейну среди народов, не имевших к ней иммунитета. Она легко могла передаваться от племени к племени по всей Колумбии и настичь армию инков задолго до того, как сами испанцы приплыли к побережью. Эпидемия скосила большую часть приближенных Инки. В их число попал и вероятный на­следник Уайна-Капака Нинан Куйучи. «Умерло и простого на­рода без счета».

Когда началась междоусобная война, Атауальпа обладал про­фессиональной армией, которая все еще вела бои на севере под командованием полководцев Чалкучимы, Кискиса и Руминьяви. Уаскару осталась верна большая часть его подданных. Всего за несколько лет отношения между двумя братьями развились в открытый конфликт. Народное ополчение Уаскара предприняло попытку вторгнуться в Кито, но после начального успеха было отброшено на юг, через Анды, закаленными в боях регулярны­ми частями, верными Атауальпе. Серия сокрушительных побед китонцев завершилась поражением и взятием в плен Уаскара в генеральном сражении у Куско. Многие народы империи счита­ли одерживающих победы китонцев врагами и захватчиками, и профессионалы отвечали им жестокостью, которой они научи­лись во время походов на север. Атауальпа подвергнул опустоше­нию провинцию, где жило племя каньяри, в наказание за интри­ги его вождя. Полководец Кискис, захвативший Куско, вознаме­рился истребить всех членов семьи Уаскара, чтобы избавиться от любых других претендентов. Он отослал пленного Инку на север под сильной охраной. Чалкучима, верховный главнокомандую­щий Атауальпы, удерживал район в центральных Андах вместе с еще одной армией, находившейся в Хаухе, в то время как полко­водец Руминьяви был оставлен командовать войсками в Кито. Сам Атауальпа совершал триумфальное шествие на юг вслед за своими военачальниками.

Когда Писарро узнал о междоусобице, он тут же понял, как полезна она ему может оказаться. Двенадцатью годами рань­ше Кортес блестяще сыграл на сопернических разногласиях во время завоевания Мексики. Писарро надеялся сделать то же самое.

У посланника был также приказ доложить о численности и вооружении отряда Писарро. В течение двух дней он находил­ся среди испанцев, ходил по лагерю, осматривая каждую деталь их вооружения, лошадей и ведя счет. Он попросил испанцев показать ему их мечи. «С этой целью он подошел к одному испанцу и коснулся рукой его бороды. Тот испанец ударил ин­ку несколько раз. Когда дон Франсиско Писарро услышал об этом, он заявил, что никто не должен трогать этого индейца, что бы он ни делал». Посланник пригласил Писарро просле­довать в Кахамарку для встречи с Атауальпой. Писарро принял приглашение и послал Инке в подарок прекрасную голландс­кую рубашку и два кубка из венецианского стекла.

Испанцам повезло, что Атауальпа решил не препятствовать их переходу через горы, так как они двигались по чрезвычай­но пересеченной местности; этот регион и сейчас труднодосту­пен. Эрнандо Писарро писал: «Дорога была так плоха, что они легко могли бы захватить нас или там, или на другом перева­ле по пути в Кахамарку, так как мы не могли воспользоваться лошадьми на дорогах даже при известном умении, а сойти с дороги не могли ни кони, ни пешие солдаты». Эта оценка была разумной: спустя четыре года менее профессиональная армия инков уничтожила такой же по величине отряд в схожих усло­виях местности.

Писарро остановил своих людей у края долины, чтобы дож­даться арьергарда, а затем четким маршевым строем, разбившись на три эскадрона, отряд двинулся вниз. Атауальпа приказал, что­бы его армия встала лагерем за пределами города. И армейские походные палатки усеяли склоны окрестных гор. «Лагерь индей­цев выглядел как очень красивый город. Было видно так много палаток, что сердца наши поистине охватила тревога. Мы никог­да не думали, что индейцы могут поддерживать порядок в таком большом лагере и так хорошо содержать свои владения. Ничего, подобного этому, мы здесь еще не видели. Это зрелище напол­нило нас, испанцев, страхом и смятением. Но нам не подобало выказывать страх, а тем более поворачивать назад. Так как если бы они почувствовали в нас хоть малейшую слабость, то те же самые индейцы, которые сопровождали нас, убили бы нас. Итак, проведя тщательное наблюдение за городом и лагерем, мы спус­тились в долину и вошли в город Кахамарку, всячески показы­вая свое бодрое расположение духа».

Испанцы впервые увидели аклья и жриц в «женском монас­тыре», когда Эрнандо Писарро проводил разведку в районе Кахаса. Легко себе представить, какое действие произвело на муж­чин, которым приходилось обходиться без женщин месяцами, зрелище такого «монастыря», полного прекрасных девушек. Ди­его де Трухильо вспоминал, что «женщин привели на площадь, где их собралось больше пятисот. Капитан [Сото] отдал многих из них испанцам. Посланник Инки пришел в негодование и ска­зал: «Как вы смеете делать это, когда Атауальпа находится всего лишь в 20 лигах отсюда! Ни один из вас не останется живым!»

От Кахамарки до резиденции Инки вела мощеная дорога длиной несколько миль. Атауальпа находился в небольшом здании, расположенном рядом с купальней, — горячие природ­ные источники Коноха и по сей день все еще шипят и буль­кают. Испанцы с трепетом продвигались сквозь безмолвный строй армии инков. Им пришлось переправляться через две речки, так что основная часть всадников осталась у второго водного потока, а их военачальники поехали дальше, чтобы найти Атауальпу. «Над домом наслаждений… возвышались две башни. В нем было четыре зала и дворик посередине. В этом дворике был сделан бассейн, к которому были подведены две трубы: с горячей и холодной водой. Эти две трубы шли от ис­точников… расположенных один возле другого. Бассейн пред­назначался для купания Инки и его женщин. У двери этого здания была лужайка, на которой он и находился вместе со своими женщинами». Наконец, наступил момент, когда первые испанцы должны были предстать перед лицом правителя Перу. «Это был великий властитель Атауальпа… о котором мы зна­ли из донесений и о котором нам столько рассказывали». «Он сидел на небольшой, очень низенькой скамеечке, как обычно сидят турки или мавры, во всем своем величии, окруженный всеми своими женщинами и многими вождями. Еще раньше, не доезжая до него, мы видели другую группу вождей, и еще, и еще — и так далее, по старшинству».

В этот момент появился Эрнандо Писарро и выступил с речью, схожей с речью Сото. Атауальпа, очевидно, догадался, что вновь прибывший был братом губернатора, так как он под­нял глаза и начал говорить. Он сказал, что первое донесение о христианах он получил от Маркавильки, вождя из области Поэчос на реке Сурикари (в настоящее время — Чира), что находится между Тумбесом и Сан-Мигелем. Этот вождь «при­слал мне сообщение о том, что вы плохо обращаетесь с вож­дями, надеваете на них цепи; и он прислал мне железный ошейник. Он сообщает, что сам он убил трех христиан и одну лошадь». Эрнандо Писарро запальчиво ответил ему на это: «Те мужчины в Сан-Мигеле были совсем как женщины. А одной лошади было бы достаточно, чтобы завоевать всю ту землю. Когда вы увидите нас в бою, вы поймете, какие мы воины». Чтобы смягчить ответ, Эрнандо Писарро стал говорить даль­ше. Он сказал Атауальпе, что «губернатор [Франсиско Писар­ро] относится к нему с искренней любовью; и если у него есть какой-либо враг, то стоит ему лишь сказать об этом [губерна­тору], и тот пошлет людей захватить этого человека». Атауальпа сказал, что в четырех днях пути обитает племя очень свирепых индейцев, с которыми он никак не может сладить: христиане должны отправиться туда и помочь его людям. «Я сказал ему, что губернатор пошлет 10 всадников, и этого будет вполне до­статочно, а его воины понадобятся лишь для того, чтобы отыс­кать тех, кто спрятался. Он улыбнулся так, как будто был о нас невысокого мнения».

Во время встречи с испанцами Атауальпа «внимательно осматривал лошадей, которые, несомненно, понравились ему. Увидев это, Эрнандо де Сото вывел небольшого коня, который был выдрессирован вставать на дыбы, и спросил [Инку], не желает ли тот, чтобы он [Сото] проехался на этом коне по дво­ру. Инка дал понять, что желает этого, и [Сото] какое-то вре­мя демонстрировал на коне разные маневры, сохраняя замеча­тельную выправку. Конь разгорячился, и у него изо рта пошла пена. Инка этому немало удивился. Живость, с которой дви­гался конь, также произвела на него впечатление. Но у простых инков это вызвало еще большее восхищение, и они начали пе­решептываться. Воины из одного отряда отступили назад, ког­да увидели приближающегося к ним коня. Все они заплатили за это своей жизнью в тот же вечер: Атауальпа приказал убить их всех, потому что они показали свой страх».

Теперь испанцы осознали — впервые! — всю сложность сво­его положения после проникновения в эту империю. Они ока­зались отрезанными от моря многодневными переходами через труднодоступные горы. Вокруг них стояла победоносная армия в полном боевом порядке, численный состав которой Сото и Эрнандо Писарро оценили как 40 тысяч человек — «но они сказа­ли так, чтобы ободрить людей, так как у него [Атауальпы] было более 80 тысяч». В добавление ко всему тут был страх перед не­известностью, «так как испанцы не знали, как воюют эти индей­цы, каков их боевой дух». Увидев самого Атауальпу, его дисцип­линированную армию и жестокость, с которой велась недавняя междоусобная война, они не могли надеяться на дружелюбный прием в течение более или менее длительного времени.

Несмотря на свой опыт, 150 человек из отряда Писарро ока­зались в безвыходном положении и пребывали в страхе и от­чаянии. Все, что они могли решить в ту неспокойную ночь, — это пользоваться своими преимуществами и применять различ­ную тактику, имевшую успех в Карибском бассейне. Они мог­ли неожиданно напасть первыми и воспользоваться тем пре­имуществом, что противнику неизвестны их способы ведения боя. Их вооружение — лошади, стальные мечи и латы — зна­чительно превосходило все, виденное ими до сих пор в Вест-Индии, хотя, что касается вооружения инков, испанцы не были столь уверены. Они помнили тактику, принесшую такой успех в завоевании Мексики: похищение главы государства. Они так­же могли попытаться нажить капитал на внутренних распрях в империи инков: Эрнандо Писарро уже предлагал Атауальпе услуги испанцев в борьбе с непокорными племенами. Возмож­но, их самое главное преимущество заключалось в том, что они были абсолютно уверены в своей принадлежности к более раз­витой цивилизации и знали, что их цель. — завоевание. Для индейцев же испанцы все еще были чужеземцами неизвестно­го происхождения с неопределенными намерениями.

Площадь Кахамарки идеально подходила для осуществления плана испанцев. С трех сторон она была окружена низкими длинными зданиями, каждое длиной около 200 ярдов. В двух из них Писарро разместил три отряда кавалерии по 15—20 всад­ников в каждом под командованием лейтенантов: Эрнандо де Сото, Эрнандо Писарро и Себастьяна де Беналькасара. В каж­дом из этих зданий имелось около двадцати выходов на площадь, «как будто они специально были построены для этого». «Все, в том числе и всадники верхом на лошадях, должны были напасть из своих укрытий». Будучи неважным наездником, сам Писарро должен был оставаться в третьем здании с несколь­кими всадниками и 20 пешими воинами. Перед его отрядом стояла задача «захватить Атауальпу в плен при первом призна­ке того, что он что-то заподозрил».

Атауальпа не торопился совершить свою короткую поездку через равнину в Кахамарку. У него только что закончился пост, и в честь этого события, а также в честь победы его армии в сражении под Куско должно было состояться празднество. Утро прошло без каких-либо признаков движения из лагеря индейцев. Нервное напряжение среди испанцев нарастало. От Атауальпы прибыл уже знакомый им благородный инка с со­общением о том, что Атауальпа и его люди намереваются при­ехать вооруженными. «Губернатор ответил: «Скажите своему господину, чтобы он приезжал, <…> как он того пожелает. В любом случае я приму его как друга и брата». Гонец, кото­рый прибыл позже, сообщил, что индейцы будут безоружны. Испанцы усмотрели в этом знамение Божие и вручили себя Господу, моля его не оставлять их. Наконец, в полдень армия Атауальпы пришла в движение, и «вскоре вся равнина была полна перестраивающимися воинами, ожидающими появления Инки». Испанцы не были видны в своих зданиях-укрытиях, имея приказ не высовываться, пока не прозвучит артиллерий­ский сигнал. Молодой Педро Писарро вспоминал: «Я видел, как многие испанцы писались от ужаса, не замечая этого».

«Они указывали руками на землю, чтобы убрать все, что попадалось на пути, — это едва ли было необходимо, так как городские жители содержали дороги в чистоте… Они пели песню, которая всем нам, кто ее слышал, показалась не лишенной мелодичности».

Атауальпа уступил. Солнце уже было совсем низко, когда он продолжил свое движение в город. Большую часть своих вооруженных воинов он оставил на равнине, а с собой «взял 5 или 6 тысяч невооруженных человек, при которых были только боевые топорики, пращи и мешочки с камнями под туниками». Вслед за передовым отрядом «на очень красивом паланкине, украшенном серебром, появился сам Атауальпа. Восемьдесят индейцев благородного происхождения, одетых в богатые го­лубые одежды, несли его на своих плечах. Сам он был очень богато одет: на его голове была корона, а на шее — ожерелье из крупных изумрудов. Он восседал на роскошной подушке, положенной на небольшую скамеечку, установленную на па­ланкине. Когда паланкин достиг середины площади, они ос­тановились; Атауальпа был виден наполовину». «Паланкин был украшен разноцветными перьями попугаев, пластинами из зо­лота и серебра… За ним прибыли еще два паланкина и два га­мака, в которых ехали другие важные персоны. Затем появи­лись отряды воинов в головных уборах из золота и серебра. Как: только первые отряды вошли на площадь, они расступились, чтобы дать дорогу остальным. Когда Атауальпа достиг центра площади, он сделал знак всем остановиться. При этом паланкины, в которых путешествовал он и его спутники, остались высоко поднятыми. Воины продолжали прибывать на площадь. Вперед вышел военачальник и пошел к форту посреди площа­ди, в котором находилась артиллерия», и «в некотором смысле овладел им, водрузив знамя, укрепленное на копье». Это был королевский штандарт Атауальпы с изображением его лично­го герба.

Разные очевидцы этого события дали незначительно отли­чающиеся друг от друга версии того, какой разговор состоялся между Вальверде и Атауальпой. Большинство из них сошлись на том, что священник стал приглашать Инку войти в здание, чтобы побеседовать и отобедать с губернатором. Руис де Арсе объяснил, что это приглашение было сделано с целью «отдалить его от его воинов». Атауальпа не принял приглашения. Он сказал Вальверде, что не двинется вперед, пока испанцы не возвратят все, что они украли или уничтожили с момента сво­его появления в его империи. Возможно, эти невыполнимые требования были казус белли, то есть формальным поводом к объявлению войны и началу военных действий.

Наступил критический момент. Серее и Эрнандо Писарро написали, что Атауальпа встал в полный рост на своем палан­кине, приказывая своим воинам быть наготове. Священник Висенте де Вальверде вернулся к Писарро чуть ли не бегом, призывая к бою. Согласно записям Мены, он кричал: «Выхо­дите! Выходите, христиане! Нападайте на этих собак, которые отвергают Бога! Этот вождь бросил на землю мою священную книгу!» Согласно записям Эстете, он крикнул Писарро: «Раз­ве вы не видели, что случилось? Зачем проявлять вежливость и раболепие перед этим исполненным гордыни псом, когда на равнине полно индейцев? Начинайте немедленно, я отпускаю вам этот грех!» А Трухильо услышал: «Ваша честь, что вы собираетесь делать? Атауальпа превратился в Люцифера!» Для Муруа это звучало так: «Христиане! Евангелие Божье — на земле!» Хуан Руис де Арсе просто написал, что Вальверде вернулся «рыдая и призывая Бога».

«Губернатор надел защитный китель из плотного стеганого хлопка, вооружился мечом и кинжалом и врезался в гущу ин­дейцев вместе с другими испанцами. С великой отвагой <…> он достиг паланкина Атауальпы. Он бесстрашно схватил Инку за левую руку и закричал: «Сантьяго!»… но он не мог стянуть его с паланкина, который стоял высоко. Все, кто нес паланкин Атауальпы, оказались знатными людьми, и все они погибли, равно как и те, которые приехали на других паланкинах и в гамаках». «У многих индейцев были отрублены кисти рук, но они продолжали поддерживать паланкин своего повелителя пле­чами. Но их усилия были бесполезны, так как всех их все равно убили». «Несмотря на то что испанцы убивали тех индейцев, которые несли паланкин, на место убитых немедленно прихо­дили новые, чтобы поддерживать его. И так продолжалось до­вольно долго, пока один из испанцев, измотанный схваткой, не замахнулся на Инку кинжалом, чтобы убить его. Но Франсиско Писарро парировал удар, и от этого испанец, покушавший­ся на Атауальпу, ранил губернатора в руку… Подскакали 7 или 8 конных испанцев, ухватились за край паланкина, подняли его и перевернули паланкин на бок. Так Атауальпа был взят в плен, и губернатор увел его с собой в то помещение, в кото­ром он размещался». «Все те индейцы, которые несли палан­кин, и те, которые его [Инку] сопровождали, так и не покину­ли его: все они погибли вокруг него».

Кавалеристы перемахнули через разрушенную стену и вы­рвались на равнину. «Все кричали: «За этими, в ливреях! Не давайте никому скрыться! Колите их копьями!» Остальные во­ины, которых Атауальпа привел с собой, находились на рас­стоянии четверти лиги [1 миля] от Кахамарки и были готовы к бою, но ни один индеец не двинулся с места». «Когда от­ряды воинов, остававшихся на равнине за пределами города, увидели бегущих и орущих людей, большинство из них дрог­нули и бросились бежать. Это было необыкновенное зрелище, так как вся долина длиной 4 или 5 лиг была полностью за­полнена людьми». «Это была равнина с расположенными на ней полями… Много индейцев было убито. Ночь уже спусти­лась, а кавалеристы все продолжали скакать по полям и прон­зать копьями индейцев. И тогда трубач дал сигнал всем вер­нуться в лагерь. По приезде мы пошли поздравить губернато­ра с победой».

Атауальпу оттеснили от места побоища его подданных и поместили под сильной охраной в храме Солнца на окраине Кахамарки. Некоторая часть кавалерии продолжала патрули­ровать город на тот случай, если 5 или 6 тысяч индейцев, ко­торые укрылись наверху в горах, попытаются напасть ночью. А в то время, когда тысячи тел индейцев грудами лежали на площади, победители уделяли самое пристальное внимание своему пленнику. «Губернатор пошел в свое жилище вместе с Атауальпой. Он избавил его от одежды, которую испанцы разорвали, когда тащили его с паланкина, <…> приказал при­внести местную одежду и велел его одеть… Затем они пошли ужинать, и губернатор усадил Атауальпу за стол вместе с собой. хорошо с ним обращался, и ему прислуживали точно так же, как и губернатору. Затем губернатор приказал, чтобы ему [Инке] дали тех женщин, которых он пожелает, из числа захваченных в плен, для того чтобы они прислуживали ему; он также приказал, чтобы для него приготовили постель в той же комнате, где спал сам губернатор».

Как милости Атауальпа попросил у губернатора разрешения поговорить с кем-нибудь из его людей, которые могли оказаться в плену. «Губернатор немедленно приказал привести двоих важных индейцев, которые попали в плен в ходе сражения. Инка спросил у них, много ли воинов погибло. Они ответили ему, что вся равнина покрыта их телами. Затем он попросил передать оставшимся воинам, чтобы они не спасались бегством, а пришли служить ему, так как он жив, но находится во власти христиан… Губернатор спросил переводчика, что он сказал, и переводчик передал ему все вышесказанное».

Инка признался в том, какая судьба была уготована чуже­земцам. «С полуулыбкой он ответил, что <…> он намеревал­ся взять в плен губернатора, но случилось все наоборот, и по этой-то причине он и был так печален». «Он рассказал о сво­их великих замыслах, что стало бы с испанцами и лошадьми… Он решил взять жеребцов и кобыл, чтобы заняться их разве­дением, так как они восхищали его больше всего; некоторых испанцев должны были бы принести в жертву богу солнца, а остальных — кастрировать и использовать в качестве дворцо­вой челяди и для охраны его женщин». Нет причин сомне­ваться в его словах. Атауальпа, возбужденный победой в граж­данской войне, мог позволить себе поиграть в кошки-мышки с необыкновенными чужестранцами, которые пришли из ка­кого-то другого мира прямо в гущу его армии. Он не мог даже допустить, что при всех столь благоприятно складывающихся для него обстоятельствах испанцы нападут первыми. А также он не мог представить себе, что нападение будет спровоциро­вано и произойдет без предупреждения и даже раньше, чем он встретится с губернатором Писарро.

Глава 2

На следующее утро воодушевленные испанцы развили свой военный успех, быстро и умело закрепляя его результаты. Эрнандо де Сото с 30 всадниками в боевом порядке поехал осматривать лагерь Атауальпы. Великая армия индейцев все еще находилась там: «…лагерь был полон народу, как будто никаких потерь и не было». Но ни один из потрясенных воинов не оказал никакого сопротивления. Вместо этого военачальники различных подразделений изображали крестное знамение в того, что они сдаются: Писарро велел Атауальпе проинструктировать их насчет этого. Сото вернулся в Кахамарку до полудня, «с ним прибыли мужчины, женщины, ламы, золото, серебро, одежда. Губернатор повелел отпустить всех лам, так как их было так много, что они заполонили весь лагерь: христиане и так могли каждый день убивать их столько, сколько им нужно. Что же касается собранных индейцев, <…> губернатор приказал привести их всех на площадь, с тем чтобы христиане могли отобрать некоторых и взять их к себе в услужение… Некоторые придерживались того мнения, что всех воинов нужно убить или отрубить им руки. Губернатор не соглашался. Он сказал, что нехорошо совершать такую большую жестокость». «Все войска были собраны, и губернатор велел им возвращаться по домам, так как он не собирался причинять им никакого вреда…Таково было и повеление Атауальпы». «Многие из них ушли, и мне показалось, что осталось не больше 12 тысяч индейцев». «А тем временем испанцы в лагере заставили индейцев-пленников убрать с площади мертвых».

Атауальпа был умным человеком, и он сразу же стал дей­ствовать так, чтобы постараться выпутаться из почти безвы­ходного положения. Он заметил, что испанцев, как оказалось, интересовали только драгоценные металлы. Люди из отряда Сото увезли с собой все золото и серебро, которое они смог­ли найти в лагере Инки. Его качество превысило все самые смелые надежды конкистадоров: золотая лихорадка уже осле­пила их. Из военного лагеря инков один только Сото привез «80 тысяч песо [золота], 7 тысяч марок серебра и 14 изумру­дов. Золото и серебро было в виде фигурок, больших и ма­леньких блюд, мисок, кувшинов, кружек, больших сосудов для питья и в виде различных других предметов. Атауальпа ска­зал, что все это — остатки той посуды, которая подавалась к его столу, и что убежавшие индейцы унесли с собой значи­тельно большее ее количество». Атауальпа заметил этот интерес и пришел к заключению, что он может купить себе свободу с помощью большого количества этих металлов. Он все еще не мог допустить и мысли, что эти непредсказуемые 170 человек были лишь острием копья широкомасштабного вторжения, — и испанцы не собирались выводить его из этого заблуждения. «Он сказал губернатору, что прекрасно знает, чего они ищут. Губернатор ответил ему, что его воины ищут не что иное, как золото для себя и своего императора».

Комната, описанная Сересом, секретарем Писарро, имела объем около трех тысяч кубических футов, или 88 кубических метров. Сейчас посетителям Кахамарки показывают комнату большей площади и объема в аккуратном доме каменной кладки, расположенном на одной из узких улочек на склоне горы Выше главной площади. Эту комнату больших размеров стали показывать туристам с XVII века. Местный индейский вождь привел туда Антонио Васкеса де Эспинозу в 1615 году и сказал ему, что «комната остается и останется нетронутой в память об Атауальпе». Эта комната, вероятно, была частью храма Солнца и, возможно, камерой, в которой содержали Атауальпу. Первоначально Атауальпа выступил со своим предложением, чтобы спасти свою жизнь, «потому что он боялся, что испанцы убьют его». Писарро мог бы убить Атауальпу, но он, очевидно, понимал его ценность как заложника и очень старался взять его в плен живым. Писарро с облегчением увидел, го индейские вожди все еще подчиняются Атауальпе, находившемуся в плену, и, естественно, был очень доволен, узнав, что такой фантастический выкуп будет доставлен прямо в лагерь испанцев. Он с готовностью принял предложение Атауальпы. «Губернатор пообещал возвратить ему свободу при усло­вии, что он не совершит измены» и «дал ему понять, что он сможет вернуться в Кито, на те земли, которые достались ему по завещанию отца».

В течение месяцев, проведенных в Кахамарке, испанцы имели возможность наблюдать за своим высокородным плен­ником. «Атауальпа был мужчиной тридцати лет от роду, с при­ятной внешностью и манерами, несколько склонный к полно­те. У него было крупное лицо, красивое и жестокое, глаза его наливались кровью. Говорил он важно, как и подобает вели­кому правителю. Его высказывания были очень живыми: ког­да испанцы поняли их, им стало ясно, что он мудр. Он был жизнерадостным, хотя и грубоватым. Когда он разговаривал со своими подданными, он был резок и демонстрировал свое недовольство». Гаспар де Эспиноза написал императору то, что он слышал об уме Атауальпы: «Он самый образованный и одаренный из всех виденных здесь нами индейцев; он с та­ким увлечением изучает наши обычаи, что уже хорошо играет в шахматы. Пока этот человек в нашей власти, в стране царит спокойствие».

Педро Писарро с неослабевающим интересом наблюдал за теми ритуалами, которые совершались вокруг Инки каждый день. Когда Атауальпа ел, «он восседал на деревянной скаме­ечке немногим более пяди [9 дюймов] в высоту. Эта скамееч­ка была сделана из очень красивой древесины красноватого цвета, и ее всегда покрывал коврик искусной работы, даже когда Инка сидел на ней. Женщины приносили ему еду и ста­вили ее перед ним на тонкие зеленые побеги тростника… Они ставили все сосуды из золота, серебра и глины на этот трост­ник. Он указывал на то, чего бы ему хотелось, и это ему под­носили. Одна из женщин брала это блюдо и держала в руке, пока он ел. Так он ел, когда я однажды присутствовал при этом. Кусочек еды поднесли ему ко рту, и одна капля упала на его одежду. Подав руку индианке, он встал и ушел в свою комнату, чтобы переодеться, и вернулся, одетый в темно-ко­ричневую тунику и плащ. Я подошел к нему и потрогал плащ, который на ощупь был мягче шелка. Я спросил у него: «Инка, из чего делают одежды, мягкие, как эти?» <…> Он объяснил, что их делают из кожи летучих мышей-вампиров, которые ле­тают ночью в Портовьехо и Тумбесе и кусают индейцев».

«Эти индейцы благородного происхождения спали на зем­ле на больших матрасах из хлопка. У них были большие шер­стяные одеяла, чтобы укрываться… Во всем Перу я не видел ни одного индейца, который мог бы сравниться с Атауальпой в жестокости или масштабах власти».

Эта тщательно культивируемая аура божественности помо­гала поддерживать абсолютную власть Инки как правителя, и самоуверенный Атауальпа полностью использовал свои огром­ные возможности. Близкие к нему вожди продолжали видеть в нем своего главу, и он руководил ими, находясь в плену у испанцев. «Когда вожди этой провинции услышали о приезде губернатора и пленении Атауальпы, многие из них пришли с миром, чтобы увидеть губернатора. Некоторые из этих касиков имели до 30 тысяч индейцев в подчинении, но все они были подданными Атауальпы. Когда они предстали перед ним, они оказали ему знаки величайшего почтения, целуя его ноги и руки. Он принял их, даже не взглянув на них. Стоит отметить достоинство Атауальпы и безграничную покорность, которую все они проявляли по отношению к нему». «Он вел себя с ни­ми как истинный король, оставшийся в плену после пораже­ния не менее величественным, чем до этих испытаний». «Я по­мню, как правитель Уайласа попросил у него разрешения съездить в свои владения, и Атауальпа позволил ему, но дал ограниченное время, за которое тот должен был съездить и вернуться. Он отсутствовал немного дольше. Я присутствовал при его возвращении, когда он прибыл с фруктами, привезенны­ми в подарок [Атауальпе] из своей провинции. Но как только он предстал перед Инкой, он начал так сильно дрожать, что не мог стоять. Атауальпа немного приподнял голову и, улыбаясь, сделал ему знак уйти».

Члены королевской фамилии занимали все важные административные посты по всей империи. Сразу же после них шла аста индейской аристократии, представителей которой можно было отличить по золотым серьгам в виде колец или дисков, которые они носили в мочках ушей, — из-за них испанцы про­вали их «орехонами», или «большими ушами». Орехоны занимали менее высокие должности. Инки правили добросовестно, также пользовались всеми имевшимися в их распоряжении формами роскоши и привилегиями. У них была самая лучшая еда и одежда, великолепные столовые сервизы, украшения и Дворцы, прекрасные женщины, слуги, особый язык, разрешение на кровосмешение, что запрещалось рядовым индейцам; они могли пользоваться дорогами и специальными моста­ми, путешествовать в паланкинах; к ним применялась другая шкала наказаний; они имели право жевать слабонаркотическую коку и т. д. Вожди покоренных племен постепенно допуска­лись в этот привилегированный класс. Их сыновей увозили в Куско с тем, чтобы они могли получить там образование и участвовать в придворных церемониях. Таким образом, семьи подвластных Инке правителей навсегда сохраняли свои касто­вые отличия, пользуясь привилегиями, но утрачивали при этом большую часть своей власти. Вообще принадлежать к племе­ни инков было престижным, как принадлежать к элите. Груп­пы инков переселялись во вновь завоеванные районы, чтобы сформировать там ядро безоговорочно преданных людей. По мере расширения империи другие племена, говорившие на языке кечуа, стали считаться почетными инками. Таким обра­зом, в обществе инков было сильно развито классовое созна­ние, причем в основе классовых различий не лежали денежные отношения или частная собственность, а главенствующая кас­та своим милосердным правлением обеспечивала благосостоя­ние государства.

Политика, которую решил проводить Атауальпа, используя всю имевшуюся у него власть, состояла в том, чтобы выплатить выкуп для спасения его собственной жизни. Очевидно, он рас­суждал, что испанцы, которые не убили его сразу же после победы, выполнят свое обещание и вернут ему свободу, когда выкуп будет собран. Тогда, на свободе, он получит в свое об­ладание империю, которую для него завоевали его полковод­цы. Поэтому он приказал своим военачальникам оставаться на своих местах на юге Перу, ускорить присылку золота для вы­купа и не пытаться силой освободить его. Сам Атауальпа был доволен своим существованием в условиях привычного ком­форта в Кахамарке, в то время как шло накопление золота.

Убийство Уаскара было кульминацией истребления ветви королевской фамилии из Куско, и оно немедленно дало Атауальпе личное преимущество. «Так он обычно поступал со свои­ми братьями <…> потому что, по его собственным словам, он убил многих из них, кто пошел за его братом [Уаскаром]». Среди предметов, которыми очень дорожил Атауальпа, была голова Атока, одного из полководцев Уаскара, который взял Атауальпу в плен под Томебамбой и потерпел поражение в первом же сражении гражданской войны под Амбато, южнее Кито. Кристобаль де Мена видел эту «голову, обтянутую ко­жей, с волосами и высохшей плотью. В ее стиснутых зубах бы­ло зажато серебряное горлышко. Сверху к голове была приде­лана золотая чаша. Атауальпа имел обыкновение пить из нее, когда ему напоминали о войнах, развязанных против него его братом. Ему наливали чичу в золотую чашу, и он пил ее из горлышка во рту головы».

Междоусобные войны порождают неистовые страсти и сильную ненависть. Поведение Атауальпы было понятно с точ­ки зрения его собственных притязаний на трон Инки, но было трагичным перед лицом иностранной угрозы. Страна оказалась лишенной руководства и единства в момент, когда и то и дру­гое ей были нужны больше всего. Если бы испанцы появились здесь год спустя, они бы попали в страну, которой бы твердо правил Атауальпа. И, как писал Педро Писарро, «если бы Уайна-Капак был жив, когда испанцы пришли на эту землю, было бы невозможно ее завоевать, так как он пользовался огромной любовью своих подданных… А также если бы страна не была разделена войной между Уаскаром и Атауальпой, мы не смогли бы вторгнуться в нее или завоевать ее, если только больше тысячи испанцев не прибыли бы одновременно. Но в то время было невозможно собрать вместе даже пять сотен человек, потому что людей было так мало, а также потому, что страна пользовалась дурной репутацией».

Понадобилось некоторое время, чтобы собрать золото и переправить его через всю империю в Куско. Вторая половина ноября и декабрь 1532 года прошли без происшествий, если не считать прибытия партии золота «в виде удивительно больших кусков, ваз и кувшинов вместимостью до двух арроба. Некоторые испанцы, которых назначил для этого губернатор, начали ломать эти предметы, чтобы [комната] вместила больше золота. [Атауальпа] спросил их: «Зачем вы это делаете? Я дам столько золота, что вы насытитесь им!» Нетерпеливые кон­доры начали надоедать Инке требованиями доставить обещанное золото. Он возбудил их аппетит описанием сокровищ двух крупнейших храмов империи: храма Солнца Кориканчи в Куско и великой усыпальницы и храма прорицаний Пачакамака, расположенного в прибрежной пустыне южнее современной Лимы. Атауальпа предложил Писарро послать испанцев взирать за разграблением этих святынь — сам Атауальпа, вероятно, не видел ни одного храма и мог себе позволить не испытывать сантиментов по отношению к ним. Его больше заботило поклонение его собственным предкам — Инкам, и он отдавал строгие приказы, чтобы не трогали ничего, связанного с его отцом Уайна-Капаком. Его ближайшей целью было собрать выкуп, и ее можно было достичь, только забрав золото из храмов. Возможно, Атауальпа имел основания бояться, что жрецы в храмах предпочтут спрятать свои сокровища, чем пожертвовать ими для спасения узурпатора.

Вместо этого они сделали его частью их собственной религии, построив ограду вдоль огромной ступенчатой пирамиды из сырцовых кирпичей, в пределах которой обитали священные девы. Идол Пачакамака стал также отождествляться с богом — создателем инков, у которого не было имени, но его велича­ли Илия-Тикси-Виракоча-Пакайякасик, что означало: Древний Бог-Создатель и Всемирный Учитель.

Конный отряд под командованием Эрнандо Писарро отправился в глубь империи инков. Они двигались вверх по современному Уайласскому ущелью, и слева от них оставались великолепные снежные вершины Уаскарана и Кордильера-Бланки, бурная река Сайта неслась по дну каньона внизу. Им оказывали хороший прием в городах, через которые они проходили, у них была возможность восхищаться неспешной деловитостью индейцев. И Эрнандо Писарро, и Эстете с похвалой писали о подвесных мостах, дорогах и складах, мимо которых они проезжали. Их радовало все из того, что они видели в этой незнакомой империи.

Приблизительно в 1000 году н. э. мочика, наска и многие другие культуры, возникшие в долинах, были побеждены ци­вилизацией, которая, вероятно, взяла свое начало в Тиауанако рядом с озером Титикака на Боливийском плоскогорье. Типич­ная для этой культуры стоянка древнего человека в Тиауанако с монолитными статуями, каменными платформами и знаме­нитыми вратами солнца представляла собой древние руины на момент прихода завоевателей. Инки считали, что родиной их племени было озеро Титикака, и, вероятно, из культуры Тиау­анако они переняли многие строительные приемы и технику работы с камнем. В течение какого-то времени культура Тиау­анако главенствовала в Перу, а затем из нее вышел целый ряд племенных государств или городов-государств. В горах жили могущественные племена: каньяри, чачапояс, кончуко, яривилька; уанка в районе Хаухи; чанка в Абанкае и Андауайласе; инки, колья и лупака у озера Титикака и многие другие. Но го­сударством с самой утонченной культурой было государство Чиму на северном побережье Перу. В искусстве оно продол­жило блистательные традиции культуры мочика, хоть и с мень­шим успехом. Но огромные, построенные по законам симмет­рии города, сложные ирригационные и оборонительные соору­жения, политическая система — все это было хорошо развито в культуре государства Чиму и перенято инками.

Перуанские крестьяне жили в простых хижинах, крытых соломой и тростником, полных дыма и запахов, морских свинок, собак и блох. Помимо мяса морских свинок и иногда сушеного мяса ламы или рыбы, перуанцы ели вегетарианскую пищу: в основном кукурузу, картофель и киноа (перуанское растение, похожее на рис). Перу — суровая страна: большая часть ее равнин представляет собой бесплодные высокогорные плато, которые расположены слишком высоко для обычного земледелия, или полоски прибрежной пустыни, в которой одну речную долину от другой отделяют мили и мили. Эта пустыня возникла из-за холодного течения Гумбольдта, протекающего вблизи перуанского побережья, и суша здесь имеет более высокую температуру, чем вода: влага вытягивается куши, а не наоборот. Горные цепи Анд возвышаются пиками над узкой равниной, и дождевые облака со стороны Амайки всегда натыкаются на преграду из горных хребтов. Все, что остается для нормального возделывания и проживания, это речные долины — тесные, осыпающиеся ущелья в горах мелкие островки растительности на Тихоокеанском побережье. Почти нигде в Перу не найдешь больших участков богатой возделанной почвы, как в Европе или Северной Америке. К этим топографическим трудностям добавляется еще относительная скудость природных даров: за пределами лесов Амазонки в Перу было очень мало домашних животных, сельскохозяйственных культур и деревьев.

В результате такой административной деятельности и бла­годаря стабильному распорядку размеренного сельскохозяй­ственного труда население империи инков процветало. Но оно жило скудно питаясь: пища была бедна белками. Индейцам так недоставало молока, яиц и мяса — еды, столь привычной для европейцев. В их растении киноа, похожем на рис, было немного белка, так же как и в картофеле (который вымачива­ли, вымораживали и перемалывали в белую муку — «чуньо»); различные растения были источниками разумно сбалансиро­ванного количества витаминов. Индейцы ели дважды в день, утром и вечером, сидя на земле и беря пищу из мисок. В ос­новном их еда представляла собой супы или каши. Всякому, кто в наши дни захотел бы попробовать пищи инков, нужно только остановиться в индейской хижине вдали от основных дорог. Женщина бросает зелень, картофель и кукурузу в буль­кающий горшок и затем разливает это кушанье половником в миски домочадцев и гостей. Морские свинки суетятся под ногами и тащат все объедки, которые падают на грязный пол. Вареную картошку раздают прямо в руки вместе с грязью, вес еще прилипшей к кожуре. Вареные или жареные початки ку­курузы также едят с помощью рук. Инки сами для себя вари­ли чичу, для этого старухи жевали кукурузу, чтобы их слю­на дала начало ферментации. Это приятный напиток темного цвета, по вкусу напоминающий перестоявший сидр, а не «ис­крящаяся чича», по выражению Прескотта. Простым людям запрещалось пить более крепкие напитки, такие, как спирты, полученные на основе сахара, и жевать коку — это была при­вилегия знати. Так что повседневная жизнь в империи инков была большей частью жизнью крестьянских общин — посто­янной борьбой за существование, прерываемой религиозны­ми праздниками согласно сельскохозяйственному календарю.

Простые индейцы во времена империи инков носили стандартную униформу, им запрещалось любое разнообразие в одежде. Одежда им выдавалась из общих запасов, и они носили ее и днем и ночью. Во время сна индейцы снимали только свои наружные украшения, что они делают и по сей день. Свою одежду — один комплект для повседневной носки и один праздников — они постоянно чинили, но редко стирали. Мужчины носили набедренные повязки из куска ткани, про­пущенного между ног и закрепленного на поясе спереди и сзади.. Сверху они надевали белые туники без рукавов в виде мешков с прямыми боковыми краями и отверстиями для головы и голых рук, свисавшие почти до колен: в них они выглядели как римляне или средневековые пажи. Поверх туник они носили большие прямоугольные плащи из коричневой шерсти; их завязывали узлом на груди или на одном плече. Женщины носили длинные туники, прихваченные на талии поясом, доволь­но похожие на греческие; они свисали до земли, но по бокам были разрезы, через которые при ходьбе были видны ноги, в сущности, это была ткань в форме прямоугольника, обернутая вокруг тела и закрывавшая грудь, а ее концы закрепля­лись на плечах булавками. На талии ее держал широкий пояс, украшенный узорами или квадратиками. Поверх туник женщины надевали серые накидки, застегивавшиеся на груди с помо­щью большой декоративной булавки; накидки свисали сзади до уровня икр. И мужчины, и женщины ходили босыми или носили простые кожаные сандалии, которые завязывались на лодыжках..

Так и не дойдя непосредственно до письменности, перуанцы создали мнемонические средства, использовавшиеся для записи статистических данных или исторических событий. В культуре мочика для этой цели, очевидно, использовали ме­шочки меченой фасоли. У инков было их знаменитое узел­ковое письмо кипу, то есть ряды веревок, цвет и количество узелков на которых обозначали числа или понятия. У инков была также сложная система «протоколирования» обществен­ной жизни; у них существовала каста профессиональных ска­зителей, которые, как гомеровские барды или средневековые трубадуры, устно передавали традиции из поколения в поко­ление. Отсутствие письменности — это большое препятствие для историков, занимающихся периодом завоевания: все за­писи сделаны только испанцами. К счастью для нас, испан­цы часто расспрашивали инков об их прошлом как официаль­ным путем, так и частным образом, что было инициативой отдельных людей, которые вели дневниковые записи. Племян­ник Атауальпы, Титу Куси Юпанки, надиктовал длинное по­вествование, и это единственная историческая запись со слов члена королевской фамилии инков. Некоторые хронисты пользовались рассказами матерей или жен инков, особенно Гарсиласо де ла Вега, Фелипе Гуаман Пома де Аяла и Хуан де Бетансос. Другие стали знатоками перуанского языка, кечуа, и узнали многое благодаря дружбе с членами семьи Инки. Выдающимся хронистом из их числа был священник Мартин де Муруа, чьи симпатии были на стороне индейцев и благодаря кому нам известны многие подробности того, что происходило в обществе инков в течение десятилетий после за­воевания.

Первоначально Атауальпа обещал, что его выкуп будет со­бран за два месяца — время, необходимое для того, чтобы по­слать гонцов в Куско и перевезти золото из его храмов в Кахамарку. После первых недель ожидания в город непрерывным ручейком потекли сокровища. «В некоторые дни прибывало 20 тысяч песо золота, в другие — 30, 50 или 60 тысяч песо зо­лота. [Золото было в виде] больших кувшинов или ваз, вмес­тимостью от двух до трех арроба [от 50 до 75 фунтов]; а также были большие серебряные кувшины и вазы и много других со­судов… Губернатор приказал, чтобы все это хранилось в зда­нии, где находилась охрана Атауальпы. Для обеспечения боль­шей сохранности сокровищ губернатор поставил христиан охранять их днем и ночью. Когда сокровища помещали на хра­нение, их все пересчитывали, чтобы не было обмана». Вероят­но, это произвело на Атауальпу большое впечатление и убе­дило его в том, что испанцы серьезно относятся к его пред­ложению. Как только склад будет заполнен, испанцы со своей добычей, по-видимому, уедут, Атауальпа получит свободу и бу­дет править страной, а его армия может даже уничтожить чуже­земцев до того, как они покинут Перу. Поэтому он с нетерпе­нием ждал завершения сборов выкупа, а это зависело от того, войдут ли в него золотые пластины, которыми был облицован храм Солнца в Куско. Один из братьев Атауальпы прибыл с партией сокровищ и сообщил, что еще большая их часть за­держалась в Хаухе. Возможно, он также сказал, что разорение храма Кориканчи еще не началось. Поэтому Атауальпа пред­ложил Писарро послать нескольких испанцев в Куско, чтобы они присмотрели за отправкой партии золота оттуда. Писарро очень не хотелось ввергать испанцев в новые рискованные предприятия в этой незнакомой стране, но он смягчился, ког­да от его брата Эрнандо Писарро прибыл гонец. Атауальпа по­обещал отправить одного из своих родственников с любыми посланцами и приказать своим военачальникам — Чалкучиме в Хаухе и Кискису в Куско, — чтобы те гарантировали их бе­зопасность. Наконец, добровольцами вызвались трое: Мартин Буэно и Педро Мартин, оба из Могера, и один из переводчи­ков, находившихся при армии Писарро. Они выехали из Кахамарки 15 февраля 1533 года. «Губернатор послал их, вручив Господу. С ними были индейцы, которые несли их в гамаках и прислуживали им».

Отношение полководца Кискиса к испанским посланцам показало, в каком затруднительном положении оказались вое­начальники Великого Инки. Чтобы спасти жизнь своему по­велителю, они вынуждены были сотрудничать с его похити­телями. И едва завершив свой триумфальный поход к Куско, они не смели сдвинуться с места, чтобы попытаться его спас­ти. Кискис располагался в Куско вместе с армией численно­стью 30 тысяч человек, а главнокомандующий Чалкучима на­ходился в Хаухе, на полпути между Куско и Кахамаркой, с 35 тысячами воинов. Другие гарнизоны численностью не­сколько тысяч человек занимали стратегические центры, такие, как Вилькасуаман и Бомбон. На севере, между Кахамаркой и Кито, находился третий военачальник, Руминьяви, отвечавший за опорный пункт Атауальпы. Его армия увеличилась за счет войск, отправленных Писарро из Кахамарки домой, а также он мог набирать пополнение из дружелюбно настроенного насе­ления. Руминьяви был единственный генерал, не оккупировав­ший вражескую часть империи, поэтому только его армия была относительно мобильна.

означало, что придется пересекать безлюдные горы Кордильсра-Уайуаш на высоте почти 5 тысяч метров. «Дорога шла через горы и была настолько занесена снегом, что мы испытывали большие трудности». «Люди очень ослабли, а лошади устали и нуждались в перековке».

Эрнандо Писарро отправился в Хауху, чтобы «ласковыми речами попытаться уговорить Чалкучиму сопровождать его до того места, где находился Атауальпа». Крохотный отряд наде­ялся «привезти золото, рассеять его армию и привезти Чалку­чиму лично ради его же блага; а если бы он воспротивился, то напасть на него и схватить». Не слезая с коня, Эрнандо Пи­сарро спросил, где Чалкучима, и узнал, что он ушел из города за реку. Вместе с Писарро находился один из сыновей Уайна-Капака и, возможно, брат Атауальпы Киллискача, которого и послали поговорить с ускользнувшим Чалкучимой. А тем вре­менем испанцы очистили площадь от индейцев и разбили на ней лагерь, оставив лошадей взнузданными и под седлами на всю ночь. Писарро сказал местным вождям, что лошади рас­сердились и могут уничтожить любого индейца, неосторожно забредшего на площадь. Но ничто не может помешать индей­цам в Андах веселиться во время их праздника: испанцы ока­зались в центре непрекращавшихся плясок, пения и разгула пьянства в течение всех пяти дней их пребывания в Хаухе.

Решение Чалкучимы было трагической ошибкой, одним из поворотных пунктов в крушении сопротивления испанским захватчикам. Самый грозный военачальник в империи инков добровольно отправился туда, где ему, как оказалось, был уго­тован плен. В момент своей капитуляции Чалкучима был одер­жавшим не одну победу полководцем, окруженным преданной армией. Он был почти такой же крупной добычей для испан­цев, как и сам Инка, потому что воинская репутация Чалкучи­мы сложилась еще при Уайна-Капаке и могла оказаться до­статочно весомой, чтобы он, объединив все силы, встал во гла­ве сопротивления отряду Писарро. Возможно, он был в Перу единственным человеком, обладавшим такими качествами, ко­торых было достаточно, чтобы преодолеть ненависть, порож­денную междоусобной войной, — несмотря на то что был глав­нокомандующим армией победителей-китонцев и сыграл свою роль в казни Уаскара.

ночью на христиан… У Чалкучимы были специальные интен­данты, отвечавшие за снабжение его армии; у него было мно­го плотников для работ по дереву; во многом его обслужива­ние и личная охрана были поставлены на широкую ногу; у него было три или четыре носильщика. Короче, он подражал свое­му повелителю в организации всего своего хозяйства и во всех других отношениях. Его боялись по всей стране, так как он был очень доблестный воин и завоевал по приказу своего госпо­дина более 600 лиг территории. В ходе завоеваний он провел много сражений как на равнине, так и в труднодоступных ме­стах и одержал победу во всех из них. В этой стране ему боль­ше нечего было завоевывать». «У этого военачальника было много прекрасных воинов: в присутствии христиан он пересчи­тал их на своих узелках [кипу], и их оказалось 35 тысяч».

Чалкучима приказал своим людям сделать для коней испан­цев серебряные и медные подковы. Путешествие из Хаухи в Кахамарку было приятным. Во время поездки испанцы полу­чили привилегию увидеть страну в сопровождении гида, кото­рым был ее самый выдающийся полководец. Жилье и припасы для людей и лошадей были наготове при каждой остановке на ночлег. В течение двух дней, проведенных путешественника­ми в Уануко, там проходили особенно красочные празднества. Развалины города, в настоящее время известные как Уануко-Вьехо, находятся выше Ла-Унион, дальней деревушки у верхо­вьев реки Мараньон. Они представляют собой превосходную работу по камню и являются уникальными, будучи единствен­ными руинами крупного города инков, оставшегося нетрону­тым во время более поздней оккупации (фото 10). Упавшие на землю серые камни городских домов и плиты храмов лежат на краю плоского участка безлесной, лишенной красок саванны, и только время оставило на них свой след. Из Уануко путеше­ственники поехали на север по прекрасной местности между восточными склонами Кордильера-Бланки и огромным уще­льем реки Мараньон. (В этот район даже сейчас еще не про­ник автомобильный транспорт, и почти каждый обрывистый склон увенчивают живописные разрушенные башни доинковской цивилизации яривилька. Это солнечная местность, про­езжая по которой путешественник минует горные деревушки и любуется потрясающими долинами, круто спускающимися к реке Мараньон.) Несколькими месяцами раньше Чалкучима с боями пробивался по этой дороге. Около одного моста над труднопреодолимым каньоном он рассказал своим попутчикам, как в течение трех дней воины Уаскара защищали эту пози­цию, а затем сожгли мост и заставили его воинов преодолевать реку вплавь.

Теперь, когда Чалкучима был в их власти, испанцы начали с ним жестоко обращаться. Они были убеждены, что, когда он завоевал Куско, он должен был захватить и золото Уайна-Капака и Уаскара, — посланцы еще не вернулись, чтобы подтвердить, что оно все еще в городе. Когда губернатор Писарро стал настой­чиво требовать золота, Чалкучима мог только протестовать, «что у него нет золота и что они привезли все». Ему никто не поверил. «Все, что он говорил, было ложью. Эрнандо де Сото отвел его в сторону и пригрозил, что сожжет его, если он не скажет правду. Он повторил свой ответ. Тогда они поставили столб и привяза­ли его к нему, и принесли много хвороста и соломы, и сказали ему, что подожгут его, если он не скажет правды. Он попросил их позвать его повелителя. Атауальпа пришел с губернатором и поговорил со своим связанным полководцем». Чалкучима объяс­нил, в какой опасности он находится, но Инка сказал, что это блеф, «так как они не посмеют сжечь его». Затем они еще раз спросили его о золоте, и он так и не сказал им ничего. Но как только они разожгли огонь, он попросил, чтобы его господина увели, потому что он делал ему глазами знаки не открывать прав­ды. И Атауальпу увели.

Глава 3

В канун Пасхи, 14 апреля 1533 года Франсиско Писарро вышел из Кахамарки, чтобы приветствовать своего партнера Диего де Альмагро, который со свежими силами — его отряд насчитывал 150 испанцев — двигался в глубь страны. «Оба ста­рых друга и компаньона встретились, изъявляя взаимную лю­бовь. Маршал [Альмагро] немедленно нанес визит Атауальпе, поцеловал его руку с великой почтительностью и дружески по­беседовал с ним». Атауальпе было нечему радоваться, так как вновь прибывшие кардинально изменили баланс сил в Кахамарке.

Небольшая группа Эрнандо Писарро возвратилась в Кахамарку спустя одиннадцать дней после прибытия Альмагро. Та­ким образом, силы испанцев в городе почти удвоились и вооруженный отряд чужестранцев принял очертания авангарда агрессоров. Инка немедленно заподозрил, что он никогда не откупится от испанцев. «Когда приехал Альмагро со своими людьми, Атауальпа стал испытывать беспокойство и страх, что его ждет смерть». Он спросил, намереваются ли испанцы осно­вать постоянное поселение и «как должны быть поделены ин­дейцы между испанцами. Губернатор сказал ему, что каждому испанцу будет отдан один касик. Атауальпа спросил, собира­ются ли испанцы поселиться со своими касиками. Губернатор ответил, что нет, что испанцы будут строить города, в кото­рых они будут жить все вместе. Услышав это, Атауальпа ска­зал: «Я умру…» Губернатор разубедил его, пообещав отдать ему лично провинцию Кито, а христиане займут территорию от Ка­хамарки до Куско. Но так как Атауальпа был умным челове­ком, он понял, что его обманывают, и стал очень ласков с Эр­нандо Писарро, который пообещал, что никогда не согласится на то, чтобы Инку убили».

Теперь у испанцев было огромное количество изделий из драгоценных металлов, скопленных с момента их первой вы­садки в Перу. Все сокровища тщательно охранялись стражей Писарро, и ни один испанец не мог что-нибудь взять себе. В конце концов, 17 июня губернатор издал указ о распределении серебра, а также о переплавке и апробировании золота; распре­деление золота не проводилось до 16 июля. Индейские кузне­цы осуществляли переплавку в девяти кузнечных горнах под руководством слуги Писарро Педро де Пинеды. Переплавка се­ребра и золота продолжалась с 16 марта до 9 июля; в течение многих дней кузнецы переплавляли по 60 тысяч песо — бо­лее 600 фунтов золота. Свыше 11 тонн золотых изделий бы­ло скормлено кузнечным горнам в Кахамарке; из них получи­лось 13 420 фунтов 22,5-каратного «настоящего золота». Изде­лия из серебра после переплавки дали около 26 тысяч фунтов «настоящего серебра». Большей частью это были вазы, стату­этки, ювелирные украшения, домашние принадлежности, ше­девры, сделанные руками кузнецов-инков. Уничтожение этих художественных изделий было невосполнимой потерей. О ве­ликолепии того, что было уничтожено, мы можем судить лишь по качеству керамики и тканей инков, а также по немногочис­ленным уцелевшим предметам из драгоценных металлов.

«Когда Атауальпа услышал об отъезде Эрнандо Писарро, он зарыдал, сказав, что раз Эрнандо Писарро уезжает, то его теперь убьют». 13 июня, на следующий день после отъезда Эрнандо из Кахамарки двое испанцев, наконец, вернулись из Куско, приведя небывалый караван из 225 лам, навьюченных золотом и серебром из храмов этого города; и еще 60 лам, ве­зущих золото более низкого качества, прибыли спустя несколь­ко дней. Невозможно оценить стоимость этого выкупа в совре­менных условиях. Покупательная способность золота и серебра изменилась со времен XVI века, изменилась и относитель­ная стоимость товаров и услуг и потребность в них. В Перу со­кровища стоили значительно меньше, чем в Европе. И тем не менее интересно узнать, на сколько потянул бы выкуп Атауальпы на современном рынке ценных металлов. Золото стоило бы 2 570 500 фунтов стерлингов (6 169 200 долларов), а сереб­ро — 283 850 фунтов стерлингов (681 240 долларов); всего — 2 854 350 фунтов стерлингов (или 6 850 440 долларов).

Когда Атауальпа увидел, что все сокровища, привезенные в качестве выкупа, переплавили, а он все еще остается пленником, он пришел в отчаяние. Вероятно, теперь у него с каждым днем возрастала уверенность в том, что испанцы и не собираются его освобождать. Ему оставалось надеяться лишь на то, «Что его освободят силой. Единственный военачальник, который смог сделать это, был Руминьяви, то есть полководец, оставленный удерживать Кито, когда Чалкучима и Кискис направились юг страны. Возможно, Атауальпа приказал Руминьяви приблизиться к Кахамарке и приготовиться напасть на тех, кто держал его в плену, и на любых испанцев, которые попытались бы вывезти золото на побережье. Испанцы подозревали, что будет предпринята какая-нибудь попытка такой спасательной операции. Их подозрения вскоре переросли в убежденность. «Не было почти никаких сомнений в том, что он уже отдал приказ своим воинам собраться, чтобы напасть на испанцев. Такой приказ и в самом деле был им отдан, и воины были в полной готовности вместе со своими военачальниками. Но касик [Инка] откладывал нападение только потому, что он сам был несвободен и его полководец Чалкучима также был плен­ником». Поползли слухи. Вождь Кахамарки пришел к губерна­тору Писарро и сказал ему, что Атауальпа совершенно точно посылал приказ собрать воинов, находившихся на его родине в Кито. «Все эти воины находятся под командованием великого военачальника по имени Руминьяви, и они очень близко от­сюда. Они придут ночью, нападут на этот лагерь и подожгут его со всех сторон. Первым они попытаются убить тебя и освобо­дят из плена своего господина Атауальпу. Двести тысяч индей­цев из Кито идут сюда, и среди них 30 тысяч караибов, кото­рые едят человеческое мясо»… Когда губернатор услышал это предупреждение, он от души поблагодарил касика и оказал ему большую честь. Он приказал секретарю записать все это, и сек­ретарь составил для него об этом доклад. Этот доклад переда­ли дяде Атауальпы и другим благородным инкам и женщинам. Выяснилось, что все, что сказал касик Кахамарки, было прав­дой». Педро Санчо, секретарь Писарро, подтвердил, что испан­цы проводили расследование этих ужасающих слухов. «Были получены длинные сообщения от многих касиков и собствен­ных приближенных Атауальпы. Все они добровольно призна­лись и раскрыли заговор без страха, пыток или принуждения». Информаторы даже сообщили, какие трудности были в этой армии с продовольствием. Они сказали, что армию разделили на отдельные вооруженные отряды, но выяснилось, что нужно еще собрать урожай кукурузы и высушить ее, чтобы сделать запасы продовольствия.

Писарро предстал перед Атауальпой с убийственными до­казательствами готовящегося нападения. Инка решительно все отрицал, говоря, что он никогда не посмел бы приказать сво­ей армии совершить попытку своего освобождения из плена таких могущественных — а также безжалостных — людей, как конкистадоры. А без его приказа никакая армия не двинется с места. «Атауальпа ответил: «Вы шутите? Вы всегда рассказы­ваете мне неправдоподобные вещи. Каким образом я или мои воины могли бы потревожить таких храбрецов, как вы? Пере­станьте надо мной так зло подшучивать». Он сказал все это, не проявляя никакого замешательства, но с улыбкой, чтобы скрыть свое коварство. За время, прошедшее после его плене­ния, он много раз говорил выдающиеся вещи, показывающие его незаурядный острый ум. Испанцы, которые слышали их, были поражены такой мудростью дикаря». По воспоминаниям одного молодого испанца из отряда Писарро, Педро Катаньо, он слышал однажды, как Инка спорил, демонстрируя мощную логику: «Правда, что если бы какие-нибудь воины должны бы­ли прийти сюда из Кито, то это было бы по моему приказу. Но выясните сначала, правда ли это. И если это все же окажется правдой, то я в вашей власти, и вы можете меня казнить!» Не­смотря на такие горячие оправдания, Писарро приказал надеть на своего пленника ошейник и посадить его на цепь, чтобы предупредить попытку побега, — было известно, что Атауаль­па уже один раз бежал из плена в начале междоусобной вой­ны. По словам Сереса, секретаря Писарро, позже стало изве­стно, что, как только Атауальпу заковали в цепи, он сначала послал Руминьяви приказ остановиться. Но затем он отменил его и «отправил ему указания, как, где и когда его армия дол­жна атаковать лагерь. Ибо он был еще жив, но если они будут медлить, то найдут его мертвым».

Сам Писарро и большинство испанцев, которые прожили рядом с Атауальпой эти восемь месяцев, хотели сохранить ему жизнь. Они знали, что пленный Инка — это их гарантии по­лучения сокровищ. Некоторые даже считали, что, раз выкуп был выплачен, испанцы должны выполнить свою часть сделки. Едва ли Инку можно было обвинить в том, что он причинил испанцам какой-либо вред. Единственный испанец, который пострадал с момента прихода Писарро в Перу, был человек, ко­торому один из его соотечественников отрубил руку. Некото­рые испанцы, проведя с пленником много приятных вечеров, возможно, даже полюбили его. Вновь прибывшие испанцы бы­ли менее сентиментальны. Они горели желанием углубиться дальше в территорию Перу, чтобы завоевать себе богатства, и боялись, что, пока Атауальпа жив, они будут в постоянной опасности. «С его смертью все это прекратилось бы и в стране наступило бы спокойствие».

После отъезда этого разведывательного отряда растущая ис­терия среди испанцев, остававшихся в Кахамарке, не улеглась. Молодой солдат Педро Катаньо заявил, что пришел в сильное негодование, когда впервые до него дошел слух о том, что Инку могут убить. Он поспешил донести свой протест до губернатора; но Писарро велел заковать его в цепи и посадить под замок, что­бы наказать его за самонадеянность и охладить его юношеский пыл. Альмагро навестил его в тюрьме, а Писарро затем решил подольститься к нему и оказал ему честь, пригласив его на обед с ним и Альмагро. Во время обеда Писарро говорил прочувство­ванные речи, благодаря молодого Катаньо за то, что тот отгово­рил его причинять вред Инке. Растроганный Катаньо «от имени всех конкистадоров поцеловал руки его светлости за его посту­пок». Обед закончился игрой в карты. Когда они играли, в комнату ворвался Педро де Анадес, таща за собой никарагуанского индейца. Он объяснил, что этот индеец, находясь в трех лигах от Кахамарки, видел огромное полчище индейцев, направлявшее­ся прямо к городу. Писарро расспросил индейца, и тот повторил свой рассказ, добавив подтверждающие его подробности. Аль­магро взорвался: «Ваша светлость собирается позволить нам всем умереть из-за вашей любви к Катаньо?» Писарро молча вышел из комнаты. Вскоре за ним последовал и Альмагро. Серее и Мена также отметили в своих записях, что в субботу вечером на закате дня прибыли «два индейца, которые находились на службе у ис­панцев». Они сказали, что встретили других индейцев, спасав­шихся бегством от приближающейся армии. Эта армия, которую сами местные жители не видели, «появилась на расстоянии трех лиг и в ту же ночь или на следующую придет, чтобы напасть на лагерь христиан, ибо приближается она с большой скоростью». Состоялось срочное заседание совета. «Капитан Альмагро настаивал на смертном приговоре [Атауальпе], называя много причин, по которым он должен умереть». «Королевские чинов­ники требовали смертного приговора, и ученый доктор, на­ходившийся при армии, рассудил, что оснований для этого достаточно». «Против воли губернатора, которому никогда не нравилась эта идея, они решили, что Атауальпа должен уме­реть, так как он нарушил мир и замышлял предательство, при­звав своих людей убить христиан». «Они решили убить это­го великого касика Атауальпу немедленно», и поэтому «губер­натор с согласия королевских чиновников, военачальников и других людей приговорил Атауальпу к смерти. Из-за того, что он совершил предательство, говорилось в приговоре, он дол­жен умереть путем сожжения на костре, если только он не при­мет христианство».

Как только решение было принято, испанцы стали действо­вать с устрашающей скоростью, как будто боялись, что если они будут колебаться, то могут передумать. Педро Санчо, сек­ретарь Писарро, написал подробный отчет о казни. Она состо­ялась на печально известной площади Кахамарки в субботу 6 июля 1533 года ближе к ночи. Атауальпу привели из тюрьмы в центр площади под звуки труб, которые должны были воз­вещать о его вероломстве и предательстве, и привязали к стол­бу. Тем временем монах [Вальверде] начал через переводчи­ка утешать его и рассказывать о догматах нашей христианской веры… Инка был тронут и попросил, чтобы его крестили, что этот святой отец и совершил без промедления, [дав ему при крещении имя Франсиско в честь губернатора Писарро]. Его наставления пошли [Инке] на пользу. Ибо, несмотря на то что его приговорили к сожжению живым, его на самом деле заду­шили с помощью веревки, затянутой вокруг его шеи».

«После произнесенных им последних слов испанцы окру­жили его со словами молитвы о его душе и быстро задуши­ли его. Да сохранит его Всевышний, ибо он умер в истинной вере христианской, раскаиваясь в своих грехах. После того как он был таким образом задушен и приговор приведен в испол­нение, его подожгли, и часть его одежды и плоти сгорела. Он умер поздно вечером, и тело его было оставлено в ту ночь на площади, чтобы все узнали о его смерти. На следующий день губернатор приказал всем испанцам явиться на его похороны. Его несли в церковь с крестом и церковными облачениями и похоронили с такой пышностью, как будто он был самым важным испанцем в нашем лагере. Все вожди в его свите бы­ли очень довольны этим: они оценили великую честь, оказан­ную ему».

Сото и его разведывательная группа вернулись уже после смерти Атауальпы. «Он принес весть, что никого они не ви­дели и ничего там не было». «Они не нашли ни воинов, ни вообще каких-либо людей с оружием, и все было спокойно… Поэтому, видя, что это была уловка, низкая ложь и явное ве­роломство, они вернулись в Кахамарку… Когда они пришли к губернатору, они нашли его пребывающим в сильном горе; на нем была войлочная шляпа в знак траура, а глаза его были мокры от слез». Когда он услышал, что Сото ничего не обна­ружил, Писарро «очень опечалился о том, что убил его; а Сото опечалился даже еще больше, ибо, как он сказал, — и он был прав, — лучше было бы отослать его в Испанию: он сам от­правился бы с ним в море. Это было бы самое лучшее, что они могли бы сделать для этого индейца, так как невозможно было оставить его в той стране».

29 июля 1533 года Франсиско Писарро сам написал импе­ратору Карлу V с целью объяснить свои действия. Он напи­сал, что казнил Атауальпу, потому что ему стало известно о «его приказе мобилизовать всех воинов с тем, чтобы они на­пали на [меня] и других христиан, которые присутствовали при его пленении». Точно такое же объяснение Писарро пред­ставил в письме и своему брату Эрнандо, который к этому времени был уже в Панаме. Эрнандо повторил его без ком­ментариев: «Согласно тому, что пишет мне губернатор [Фран­сиско Писарро], стало известно, что Атауальпа собирал силы для начала войны с христианами; и он сообщает, что они каз­нили его».

Император был тронут такими решительными суждениями. Он написал Писарро холодное послание: «Мы получили ваше сообщение о казни плененного вами касика Атауальпы». Карл принял утверждение Писарро, что Инка готовил силы для на­падения. «И тем не менее мы недовольны смертью Атауальпы, а особенно тем, что это было сделано именем правосудия, ведь он был монархом… После получения сведений об этом деле мы пришлем наше повеление». Король помнил о святости коро­левского права помазанника Божьего. А оно серьезно подры­валось действиями такого удачливого выскочки, как Писарро, который безнаказанно смог казнить одного из самых могуще­ственных императоров в мире.

Около 1550 года акценты сместились. Теперь первых за­воевателей возвели в ранг овеянных славой, почти легендарных героев. Поэтому хронисты стали искать козлов отпуще­ния и перестали обвинять Писарро и его людей в преднаме­ренном обмане. Доказательствами предполагаемой вины Атауальпы послужили свидетельские показания местных жителей, допрошенных по поводу армии Руминьяви. Эти допросы были проведены через посредничество индейцев-переводчиков, ко­торых обучили испанцы. Главный переводчик, молодой чело­век, весьма располагающий к себе, которого ласково назы­вали Фелипильо, был арестован в 1536 году людьми Альмагро и задушен по обвинению в предательстве. Перед смертью он признался и в других случаях, когда он подстрекал местных жителей против испанцев. Агустин де Сарате и шовинистичес­ки настроенный Франсиско Лопес де Гомара создали исто­рию, будто Фелипильо намеренно искажал показания местных жителей в 1533 году. А также будто бы его застали в момент прелюбодеяния с одной из жен Атауальпы, и только его цен­ность как переводчика спасла его от немедленной смерти за этот акт оскорбления его величества; и затем он подстроил казнь Атауальпы, чтобы спасти свою шкуру. Эта версия пред­лагала необходимого козла отпущения и спасала репутацию конкистадоров. Никто не принимал во внимание, что таких проницательных людей, как Серее и Санчо, вряд ли мог вве­сти в заблуждение диаметрально противоположный по смыс­лу перевод таких исключительно важных свидетельских пока­заний. Поэтому история с фальшивым переводчиком была с радостью принята. Она возникла в пятидесятых годах XVI века и пересказывается и по сей день.

Существование армии Руминьяви навсегда останется вопро­сом без ответа. Есть различные причины верить в нее: показа­ния знатных инков, убежденность многих испанцев в ее при­ближении, вероятность того, что Атауальпа, отчаявшись, все же призвал ее себе на помощь. Имеется также запись о том, что вскоре после ухода испанцев из Кахамарки в город вошел отряд инков, чтобы перенести тело Инки и разрушить город, ставший свидетелем унижения империи. Руминьяви действи­тельно командовал армией, выступившей против испанцев в следующем году, так что, вероятно, она у него была готова к нападению и в 1533-м.

Наверное, важнее, чем правда, скрывающаяся за слухами, был тот эффект, который эти слухи произвели на испанцев в Кахамарке. Теперь, когда они получили золото и не освободи­ли взамен Инку, они чувствовали себя уязвимыми. Никто из них на самом деле никогда еще не воевал против армии инков, и половина воинов в лагере состояла из новичков, которые да­же не участвовали в истреблении индейцев на площади Ка­хамарки. Возможно, поэтому многие испанцы были охвачены паникой, усиленной паранойей, виной и неизвестностью. Эта паника, внезапно подкрепленная никарагуанским индейцем, могла в один момент исказить оценку происходящего в глазах Писарро.

Многие поверили и верят в обвинение, которое первым выдвинул Хуан Руис де Арсе: Писарро убедился в необходи­мости избавиться от Атауальпы и умышленно отослал Сото выполнять бесполезное задание, чтобы удалить главного за­щитника Инки. Но показания тех, которые при всем присут­ствовали, свидетельствуют о том, что Писарро в какой-то мо­мент, под давлением аргументов и требований Альмагро и Рикельме, внезапно сдался при приближении ночи в ту роковую субботу. Решение о казни правителя было принято момен­тально, чего нельзя было делать так поспешно. Писарро знал, что два человека, которые всегда были его двумя главными военачальниками, Эрнандо Писарро и Эрнандо де Сото, вос­противились бы этому. Атауальпу нельзя было обвинить ни в каких враждебных действиях, несмотря на чудовищную про­вокацию захватчиков. Подлое публичное удушение и лицемер­ная церемония его похорон ничего не изменили в его смер­ти. Если бы Инка был политическим узником, было бы лучше избавиться от него в его камере, скрытой от посторонних глаз, или отослать его умирать в ссылке.

ТУПАК УАЛЬПА

Коронация началась на следующий день. «Были проведе­ны соответствующие церемонии, и каждый [вождь] подошел к нему и вручил ему белое перо в знак своей вассальной зависимости, ибо такова была их древняя традиция с тех времен, когда инки завоевали всю страну. Потом они пели и плясали и устроили великое празднество, во время которого их новый правитель не надел ни богатых одежд, ни украшения-бахромы на лбу, <…> как это делал прежде умерший правитель. Губер­натор спросил его, почему он так поступил. Он ответил, что та­ковы обычаи его предков: вступающий во владение империей должен носить траур по усопшему предшественнику. По тра­диции, они провели три дня запершись в доме и соблюдая пост, а затем появились с великой пышностью и церемония­ми и начался большой праздник… Губернатор сказал ему, что если таков древний обычай, то следует его соблюдать». Мест­ные жители быстро построили большой дом, в котором новый Инка должен был найти уединение. «Когда пост закончился, он появился, великолепно одетый в сопровождении огромной толпы людей: касиков и вождей, которые охраняли его; и куда бы он ни сел, везде лежали дорогие подушки, а под ноги ему клали богатые декоративные ткани. Главный полководец Ата­уальпы Чалкучима… сидел рядом с Инкой, и с ним вместе вое­начальник Тисо, а различные братья Инки сидели по другую сторону от него. И так один за другим по обе стороны от него сидели другие касики, военачальники, губернаторы провинций и вожди больших областей. Короче, там не было никого, кто не принадлежал бы к высшему обществу». «Затем они призна­ли его своим господином, унизившись и целуя его руку и щеку; и они поворачивали свои лица к солнцу и благодарили его, говоря, что оно дало им господина. И затем они возложили на его голову украшение в виде изящной бахромы, которая у них считается короной». «Все они ели сидя на земле, так как у них нет столов; а после еды Инка сказал, что хочет принять вас­сальную присягу его величеству, какую только что приняли его вожди по отношению к нему. Губернатор сказал ему, что он может поступить, как считает нужным, и тогда Инка вручил ему белое перо, одно из тех, что дали ему его касики… Губер­натор обнял его с большим чувством и принял перо».

Пока местная правящая верхушка праздновала то, что мно­гим из них казалось реставрацией законной власти их королев­ского дома, испанцы делали последние приготовления для за­хвата центральной части Перу. Некоторые менее безрассудные конкистадоры попросили разрешения вернуться в Испанию со своей долей сокровищ. Писарро чувствовал себя настолько уве­ренно, что дал им такое разрешение. Он дал им лам и индей­цев, чтобы они помогли переправить их золото через горы в Сан-Мигель. Среди них был Франсиско де Серее, который и сообщил невеселые новости о том, что некоторые испанцы по­теряли свои сокровища стоимостью свыше 25 тысяч песо, ког­да часть индейцев сбежала, прихватив с собой несколько лам, везущих золото. Возвращавшиеся конкистадоры отплыли в Панаму, а оттуда — на четырех кораблях в Испанию. Первый корабль с Кристобалем де Мена и первым грузом перуанского золота на борту достиг Европы в конце 1533 года и 5 декабря доплыл до Севильи, пройдя вверх по реке Гвадалквивир. Эрнандо Писарро прибыл со вторым кораблем 9 января; он привез первые сокровища для короля. В добавление к золоту и серебру, которое уже было переплавлено в бруски, губернатор г Писарро придумал послать ему несколько произведений искусства, чтобы продемонстрировать утонченность этой неизвест­ной культуры. Среди них были «тридцать восемь сосудов из золота и сорок восемь из серебра, из коих один был серебряный орел, чье тело вмещало 2 кантара [8 галлонов] воды; две огромные вазы, золотая и серебряная, в каждую из которых “могла поместиться разрубленная на части корова; два золотых котла, вмещающие по 2 фанега [111 литров] зерна каждый; золотой божок размером с четырехлетнего мальчика и два небольших барабана». Сокровища были выгружены на пристань в Севильи и перевезены на повозках в Торговую палату. 14 января 1534 года Эрнандо Писарро написал королю Карлу, что привез драгоценные предметы: «кувшины, вазы и другие редкости, которые стоит посмотреть». Он уверил короля, что (,ни один государь до него не обладал такой прекрасной и невиданной коллекцией. Даже Совет по делам Индий пришел в возбуждение. Члены Совета написали королю: «В связи с ог­ромной важностью этой новости мы просим Ваше Величество рассмотреть письма Писарро и распорядиться <…> желает ли Ваше Величество, чтобы он предстал перед Вашей королевской персоной с предметами из серебра и другими драгоценностями, которые он привез с собой».

Возвращение первых конкистадоров вызвало сильное воз­буждение. Эрнандо Писарро был оказан при дворе великолеп­ный прием, во время которого он вел переговоры о концесси­ях, чрезвычайно выгодных для Писарро, а затем он отправился в свою родную Эстремадуру, чтобы зажечь энтузиазм молоде­жи и набрать пополнение. А Мена и Серее выпустили каждый по книге, которые быстро стали бестселлерами и были пере­ведены на другие европейские языки. Европа в постренессансный период была ослеплена открытием и внезапным завое­ванием такой выдающейся империи, какую невозможно было себе даже представить.

Писарро, Альмагро, Сото и их люди походным маршем вы­шли из Кахамарки 11 августа 1533 года. Сначала продвижение не было отмечено никакими событиями. Два дня они провели в Кахабамбе и четыре — в Уамачуко. Армия завоевателей продвигалась вперед по ничем не примечательной местности между Кахамаркой и горами, возвышающимися над Уайласской долиной, — это зеленый, довольно лесистый для Перу край, где в настоящее время растут низкие, искривленные деревья местных пород и плантации высоких, завезенных сюда из других мест эвкалиптов. В Уамачуко до наших дней сохранились древние развалины в двух местах. Вблизи колониального городка располагаются останки небольших строений, чьи стены сходятся под прямыми углами, а огороженные прямоугольные участ­ки, возможно, служили инкам в качестве военного лагеря; и на скалистом гребне над городом возвышаются стены из грубого камня и глины, заросшие кустарником и ежевикой. Это крепость Марка-Уамачуко, построенная еще до того, как стра­нна была завоевана инками, в период, когда Перу было разделено на города-государства. Из Уамачуко отряд Писарро направился в Андамарку, тот самый городок, где людьми Атауальпы был убит Уаскар. Там отряд отдыхал три дня. Испанцы решили не идти по главной магистрали через Кончукос к восточным склонам Кордильера-Бланки из-за многочисленных гор. Вме­сто этого они спустились в глубокую Уайласскую долину в том месте, где бурная река Сайта поворачивает на запад, прорезая себе путь к Тихому океану через сухие красноватые породы скалистых ущелий.

В течение восьми дней испанцы из отряда Писарро отды­хали в Уайласе, прежде чем двинуться вверх по долине реки. В самой долине было тепло, в ней в изобилии произрастали цветы, кукуруза, а в настоящее время есть даже пальмы. Но края долины круто и равномерно поднимаются к горным хреб­там, возвышающимся по обе ее стороны: на западе к голым вершинам Кордильера-Негры, а на востоке к вечным снегам Кордильера-Бланки и увенчивающей ее самой высокой вер­шине Перу — горе Уаскаран. Склоны вокруг долины слишком круты: время от времени ледниковые отложения высокогорных каровых озер лопаются и склоны гор обрушиваются смертонос­ными оползнями. Отряд Писарро не спешил покидать долину и в середине сентября провел двенадцать дней на отдыхе в мес­течке Рекуай. Отсюда одна дорога вела вдоль долины Форталеса до Тихоокеанского побережья, где стоял огромный храм-крепость Парамонга, построенный из сырцового кирпича. Но Писарро двинулся по дороге, расположенной выше, которая огибала горы с юго-востока, перебираясь через верховья рек Пативилька и Уаура, и проходила через города Чикьян, Кахатамбо и Ойон.

И вот уже испанцы покинули пугающе пустые города на склонах Анд, обращенных к Тихому океану, и двинулись по тому же самому безлюдному перевалу, по которому в марте прошел Эрнандо Писарро. На земле все еще лежал снег; не­которые испанцы страдали от тошноты, вызванной слабостью от пребывания на большой высоте, от горной болезни. К вос­току от перевала местность так и оставалась голой, это было плато, по которому простиралась безлесая влажная саванна, и скалы, покрытые лишайником. Тревога захватчиков усилилась, когда они обнаружили еще одну покинутую деревню. Поступили новые сообщения о том, что впереди происходит сосре­доточение войск китонцев. «Все были уверены, что эта армия появилась здесь по совету и по приказу Чалкучимы — он имел намерение сбежать от христиан и присоединиться к ней». Ко вторнику 7 октября испанцы вновь вышли на главную королев­скую дорогу в городе Бомбон, расположенном на берегу озера Чинчайкоча (в настоящее время — Хунин).

В отличие от современной грунтовой дороги дорога инков вела дальше на восток: она взбиралась по горам и спускалась в тесную теплую долину Тарма. Это было идеальное место для засады. «Проход оказался труднодоступным — похоже было, что мы никогда не взберемся наверх. Там на горе был доволь­но сложный участок, по которому мы должны были спустить­ся вниз, в ущелье; и всем всадникам пришлось слезть с лоша­дей. А потом нам пришлось карабкаться наверх по обрывисто­му труднопроходимому склону горы». Современная Тарма — это симпатичный городок, тесно окруженный горными скло­нами, на которых расположены цветочные питомники. Но Пи­сарро боялся, что в этом месте, стиснутом со всех сторон го­рами, лошадям не будет места для маневра. Он остановился только для того, чтобы накормить лошадей, и поспешил даль­ше, а ночь 10 октября они провели на открытом горном скло­не. Санчо вспоминал это очень живо. Испанцы «были посто­янно настороже; кони оставались под седлами, а сами люди голодными. Они ничего не поели, потому что у них не было дров для костра и не было воды. Они не взяли с собой палат­ки и не могли нигде укрыться, и поэтому они сильно страдали от холода, так как с начала ночи пошел дождь, а затем снег. Доспехи и одежда, которая была на них, — все промокло». На следующий день измотанные люди проезжали через Янамарку и видели трупы более чем 4 тысяч индейцев, убитых в одном из сражений гражданской войны. Это было еще одно напоми­нание о боевых качествах солдат-профессионалов китонской армии. Испанцы двигались через горы, покрытые руинами доинковских поселений народа уанка, и, наконец, увидели вни­зу поразительно ровную долину Хауха, а между двумя остро­верхими горами в ее северной части угнездился город инков.

Должно быть, армия индейцев была деморализована этой первой жестокой встречей. Ее военачальники решили идти на юг и попытаться соединиться с армией Кискиса в Куско. Но испанцы опять действовали быстро. Дав измученным людям и лошадям для отдыха только один день, Писарро послал 80 всадников в погоню. Передвигаясь с большими трудностя­ми, захватчики вскоре достигли лагеря индейцев, в котором еще дымили костры. Огромная колонна индейской армии дви­галась вниз по широкой долине реки Мантаро в нескольких милях впереди. Солдаты шли походным маршем, «построен­ные в отряды по 100 человек, а женщины и слуги находились между этими отрядами». Арьергард — «отряд доблестных во­инов» — попытался оказать сопротивление, но был смят, и остальное войско обратилось в бегство, пытаясь укрыться в скалистых горах, окаймляющих долину. Многие бежали слиш­ком медленно, а испанцы не знали жалости. «Преследование продолжалось на расстояние 4 лиги [16 миль], и многие ин­дейцы были заколоты копьями. Мы забрали всех слуг и жен­щин, <…> в добычу вошло и большое количество золота и серебра». Эррера заметил, что среди пленников было «много красивых женщин, и среди них — две дочери Уайна-Капака». Франсиско Писарро оставался в Хаухе две недели, с воскре­сенья 12 октября по понедельник 27 октября. Спустя неделю после его появления в городе к нему присоединился Рикельме с отрядом пехоты, походным снаряжением и сокровищами. Во время этой короткой остановки в городе развернулась бурная деятельность. В порядке эксперимента Хауху решено было сде­лать городом с испанским самоуправлением, а затем первой христианской столицей в Перу. Восемьдесят испанцев, поло­вина из которых имела лошадей, должны были остаться в го­роде в качестве его первых жителей. Были выбраны здания для размещения церкви и муниципалитета. Теперь, когда захватчи­ки встретили организованное сопротивление, Писарро решил сократить свою армию, оставив наименее полезную ее часть охранять сокровища в Хаухе. Королевский казначей Рикельме также оставался в городе: Писарро предпочел не обременять себя его советами и быть подальше от его недреманного ока; и Рикельме не возражал находиться в тылу боевых действий. Ввиду того, что многие конкистадоры оставляли свой золотой запас в городе, они в спешке писали завещания и делали дру­гие распоряжения перед тем, как углубиться в незавоеванную территорию Перу.

Этот торг по поводу престолонаследия показал, как низко пало величие Инки после начала гражданской войны и после всех унижений Атауальпы. Как только положение Инки поте­ряло свой престиж, то же самое произошло и со всей правя­щей кастой Перу. Другой разрушительной тенденцией стало понижение роли Куско и возрождение региональных центров и племенных столиц. В империи инков главенствующее поло­жение занимало одно племя, один город и одна правящая ди­настия. Поэтому Куско стал духовным и административным центром империи, какими в свое время были Рим и Византия. Здесь находилась роскошная резиденция каждого приходяще­го к власти Инки, пантеон мумифицированных правителей, огромная центральная площадь для церемоний, двор, посеща­емый представителями всех ассимилированных племен, и административные советы при дворе Инки. Язык инков, кечуа, был обязательным для всех в империи и оказался самым дол­говечным наследием инков: в настоящее время более полови­ны населения Перу говорит на нем как на родном языке.

Считается, что был еще один фактор, сыгравший на руку испанцам: индейцы якобы приняли их за вернувшегося верхов­ного бога Виракочу. Но мало что говорит за это. Атауальпа и его военачальники явно относились к испанцам как к обычным смертным и готовы были применить против них оружие. Ни в одной из хроник, написанной в период завоевания, нет свиде­тельств о том, что индейские вожди испытывали какие-либо колебания, боясь, что пришельцы могут оказаться божествами. После своего пленения Атауальпа сказал, что он позволил ис­панцам проникнуть в глубину страны до Кахамарки только из-за их малочисленности. Для крестьян испанцы были внушаю­щими страх чужеземцами, но не божествами.

Испанцы только смутно догадывались о силах, действовав­ших в их пользу, независимо от открытой династической борь­бы, из которой они пытались извлечь свою выгоду. Для них Куско представлял собой важнейший центр империи. Мест­ные жители говорили о городе с почтением, и те три испанца, которые побывали в нем, дали завораживающие описания его сокровищ. Куско непреодолимо притягивал к себе всех испан­цев из отряда Писарро. Его неприступность и армия его защит­ников из числа местного населения не принимались в расчет в безумном стремлении захватить самый главный приз.

ДОРОГА В КУСКО

Этот гористый район был бы почти непроходим, если бы не превосходные дороги инков. Знающие свое дело работники, инки преуспели в гражданском инженерном искусстве и зави­сели от состояния дорог в управлении империей. Главная ко­ролевская дорога пролегала вдоль горной цепи Анд, которая шла из Колумбии через Кито, Кахамарку, Хауху и Вилькасуаман в Куско и далее через современную Боливию в Чили. Па­раллельная магистраль проходила вдоль Тихоокеанского побережья, и две дороги соединялись многочисленными попереч­ными дорогами, особенно на отрезке пути от Куско до побережья через Вилькасуаман. Европа не видала таких дорог, как эти, со времен Древнего Рима. Эрнандо Писарро писал: «Гор­ную дорогу действительно стоит увидеть. Ни в одной христи­анской стране с таким неровным рельефом, как здесь, не было таких великолепных дорог. Почти все они мощеные». Не имея тягловых животных и колесных средств передвижения, инки строили свои дороги только для пешеходов и караванов лам. На дорогах, вьющихся по склонам Анд, были ступени и тун­нели, не годящиеся для лошадей. Дороги были хорошо спро­филированы и часто, на крутых горных склонах или топких местах, имели поддерживающие их каменные насыпи и закра­ины. Педро Санчо описал ужасное восхождение на гору Паркос, на которую должен был взобраться отряд Писарро спустя четыре дня после ухода из Хаухи. «После того как мы перешли вброд реку, нам пришлось взбираться еще на одну гору колос­сальных размеров. Когда мы глядели снизу вверх на ее верши­ну, нам казалось невозможным, чтобы птицы могли перелететь ее по воздуху, а что уж говорить о людях верхом на лошадях, взбирающихся на нее по земле. Но дорога оказалась менее утомительной благодаря тому, что она шла зигзагом, а не по пря­мой линии. В основном она представляла собой большие ка­менные ступени, которые изматывали лошадей, снашивали и травмировали их копыта даже несмотря на то, что их вели за уздечки». Дороги инков были узкими, шириной в среднем око­ло трех футов; они проходили по сложной гористой местности, но их покрытие из камня-плитняка было хорошим, и длинные ступенчатые переходы, которые утомляли лошадей испанцев, тоже были добротные.

Дорога из Хаухи в Куско пересекала водные преграды гор­ных рек по многочисленным подвесным мостам. Писарро на­деялся, что они смогут захватить некоторые из них до того, как отступающая китонская армия их уничтожит. Кавалерийский отряд, который перехватил колонну инков недалеко от Хау­хи, должен был продвигаться вперед и обеспечить прикрытие первого моста, но он повернул назад, потому что кони сильно устали и для них не было фуража. А теперь, когда его армия отдохнула и была готова к заключительному этапу экспедиции, Писарро послал вперед 70 своих лучших всадников под коман­дованием Эрнандо де Сото, чтобы они попытались захватить мосты. Он и Альмагро двинулись следом вместе с остальными 30 всадниками и 30 пехотинцами, под охраной которых нахо­дился Чалкучима. Сото покинул Хауху во вторник, 24 октяб­ря, а Писарро — в следующий понедельник. В числе тех, от кого нам стали известны подробности этого похода, были Пед­ро Писарро, Диего де Трухильо и Хуан Руис де Арсе — все они уехали с Сото, в то время как дотошный Педро Санчо и Ми­гель де Эстете остались с Франсиско Писарро.

Междоусобная война все еще была важнейшей проблемой на тот момент. Убив Атауальпу, испанцы проявили себя поборни­ками дела Уаскара. Местное население и приветствовало их как таковых, а китонцы, вероятно, воевали с ними больше как с за­щитниками их поверженных противников, чем как с передовым отрядом иностранного вторжения. Несомненно, Писарро полно­стью понимал, откуда к ним такое отношение, и он этим бес­конечно пользовался. Его солдат часто встречали как освободи­телей. Это было особенно заметно в Хаухе, где местные жители безжалостно преследовали оставшихся в живых китонцев и пре­давали в руки испанцев всех, кого им удавалось найти. Китонцы же, по мере своего продвижения на юг, в отместку стали придер­живаться политики выжженной земли. Сожжение стратегически важных подвесных мостов было явным тактическим шагом, но сожжение деревень и складов продовольствия вдоль пути своего следования было ударом отступающей оккупационной армии. Эти разрушения причиняли испанцам при продвижении вперед некоторые хлопоты, но та поддержка, которую они получали от местного населения, перевешивала все неудобства.

Опорными пунктами оккупантов-китонцев в южной части Перу были города. Поэтому отступавшая от Хаухи армия сделала следующую остановку в городе Вилькасуаман, следующем административном центре, расположенном в 250 милях к юго-востоку. Люди Сото покрыли это расстояние всего за пять дней, не встречая никакого сопротивления по пути. После пятичасового перехода они сделали привал перед Вилькасуаманом и въехали в город на заре 29 октября. И опять скорость их передвижения застала индейцев врасплох; на подходах к городу они не встретили сторожевых постов: китонские воины были на охоте. «Они оставили свои палатки, женщин и не скольких индейцев-мужчин в Вилькасе, и мы их всех захватили в плен, а также забрали все, что там было в этот ранний час, мы вошли в Вилькас. Мы подумали, что войск больше нет, кроме тех, которые были на месте. Но в час вечерней молитвы, упрежденные о нашем приходе, индейцы появились со стороны самой крутой горы и напали на нас, а мы на них. Благодаря рельефу местности они скорее одолели нас, чем мы их, хотя некоторые испанцы отличились, например Сото, Родриго Оргоньес, Хуан Писарро де Орельяна и Хуан де Панкорво, т также некоторые другие, которые отбили у индейцев одну высоту и упорно ее защищали. В тот день индейцы убили белую лошадь, принадлежавшую Алонсо Табуйо. Мы были вынуждены отступить на площадь Вилькаса и провели всю ночь не снимая оружия и доспехов. Воодушевленные, индейцы напали на нас на следующий день. Они несли бунчуки, сделанные из гривы и хвоста белого коня, которого они убили. Нам пришлось расстаться с трофеями, которые мы у них захватили: с женщинами и индейцами, которые ухаживали за их скотом. И тогда они отошли».

Вилькасуаман расположен на плато, мыс которого возвыша­ется над расщелиной, где протекает река Висчонго, в несколь­ких милях от места ее впадения в более полноводную реку Пампас. Местность выше Вилькаса — холмистая, безлесная пуна, где в настоящее время живет племя прекрасных наездников морочуко, про которых говорят, что они являются потомка­ми самих конкистадоров. В наши дни можно увидеть, как они разъезжают верхом на своих крепких низкорослых лошадях по зеленым степям, и каждый год их искусство верховой езды яв­ляется главным зрелищем на ярмарках, проходящих во вре­мя Святой недели в Аякучо. Вокруг самого Вилькаса долины более плодородные, в них в изобилии растут полевые цветы, опунции и раскинулись многочисленные кукурузные поля. К се­лению не ведет автомобильная дорога: последние несколько миль турист должен пройти пешком после того, как полдня до этого еще ехал на машине из Аякучо. Никто еще не проводил раскопок в Вилькасуамане, и в нем полно полузасыпанных тер­рас и дворцовых стен, оставшихся со времен инков. Один про­лет уложенной рядами каменной кладки идет вдоль нижней час­ти фасада деревенской церкви. На окраине селения находится каменная ступенчатая пирамида, единственное уцелевшее со­оружение инков такого рода. Она была либо храмом Солнца, либо возвышением, на котором восседал Инка (фото 13).

В такой ситуации Сото решил ослушаться инструкций и покинуть Вилькасуаман до подхода своих соотечественников. В своих посланиях губернатору он объяснял, что хочет поспе­шить вперед и попытаться захватить мост через реку Апуримак, чтобы помещать армии, шедшей из Хаухи, соединиться с армией Кискиса. Диего де Трухильо и Педро Писарро, на­ходившиеся в его отряде, дали другое объяснение: Сото, Оргоньес и другие горячие головы решили, что «раз мы выдер­жали все трудности, то мы и должны первыми войти в Кус­ко, не дожидаясь идущего позади подкрепления». Из-за этого ослушания и жадности, как писал Педро Писарро, «мы все чуть не погибли».

Теперь испанцам предстояло преодолеть самое большое препятствие, огромный каньон реки Апуримак, чье название на языке кечуа означает «Большой Рассказчик». Дорога инков пересекала это ущелье по высоко подвешенному мосту. Этот мост, заново отстроенный, впоследствии стал темой романа Торнтона Уайлдера «Мост короля Сан-Луи». Подъездные пу­ти к этому древнему сооружению до сих пор видны на скло­нах долины: узкая дорога инков сначала входит в туннель, за­тем выходит из него, огибает массивные каменные опоры и упирается в пустоту. Мост был сожжен, когда испанцы достиг­ли его, но они сумели форсировать реку, несмотря на ее силь­ное течение и скользкое каменное дно. Вода была лошадям по грудь. Конкистадоры были чрезвычайно везучи при перепра­вах через такие мощные реки, они им давались легко. Эррера, официальный историк завоевательного похода при Филиппе III, писал: «Было удивительно, что они переправлялись че­рез реки вместе с лошадьми, хотя индейцы заранее разбирали мосты, а реки были такие бурные. Это был подвиг, дотоле не­виданный, особенно при переправе через Апуримак». Удача со­путствовала конкистадорам отчасти потому, что они соверша­ли свой марш-бросок в самое сухое время года, прямо перед началом сезона дождей. Спустя несколько месяцев реки, кото­рые они преодолевали вплавь и вброд, превратились бы в се­рые потоки, крутящиеся в водоворотах и поднимающиеся все выше между стен ущелий.

К этому времени Писарро стоял во главе армии богатых лю­дей, так как все они имели долю добычи в самом успешном грабеже, который только был в истории. Одним из убитых в сражении на Вилькаконге был Эрнандо де Торо; по приказу Писарро его состояние было оценено и составило 13 брусков 15-каратного золота, общий вес которых составил 4190 песо. Торо был отважным молодым идальго, одним из самых попу­лярных в отряде, но он подстрекал Сото вырваться вперед и занять Куско. Другой жертвой был Мигель Руис, оставивший 5873 песо, из которых 3905 песо составляло золото и налич­ность по долговым распискам двух других конкистадоров. Дру­гие погибшие: Гаспар де Маркина, Франсиско Мартин Сойтино, Хуан Алонсо и испанец по имени Эрнандес — все они к этому времени уже получили свою долю при распределении сокровищ.

Никакие слова Сото не смогли бы произвести такой эффект, какой произвел на не смыкавших глаз испанцев звук трубы, ко­торый они услышали в час ночи. Тридцать всадников во главе с Альмагро, посланных Писарро вперед, соединились с 10 кавале­ристами, оставленными Сото сопровождать добычу, которую они захватили в Вилькасуамане. Этот отряд услышал о сражении и шел вперед в ночи, а трубач Педро де Алькончель дул в свою тру­бу на манер корабельной сирены.

Сражение на Вилькаконге было описано его участниками как «яростная и чрезвычайно опасная схватка, в которой пя­теро испанцев были убиты, а другие ранены, так же как и мно­гие лошади». Наконец-то воины армии Кискиса воспользова­лись рельефом местности, чтобы схватиться с врагом. Они до­казали, что испанцы и их кони были уязвимы и смертны. Они уничтожили часть крошечного передового отряда Сото. Если бы они продолжили бой и уничтожили его целиком, они, воз­можно, набрались бы достаточно смелости и опыта, чтобы рас­правиться с меньшими по численности отрядами Альмагро и Писарро поодиночке. Индейская армия уничтожала и гораздо более крупные отряды испанцев в сходных условиях местно­сти в последующие годы. Но это всего лишь гипотеза. Реаль­ность же была такова, что Кискис стал действовать слишком поздно. Он не сумел с выгодой для себя воспользоваться ситу­ациями, когда испанцы переправлялись через реки, преодоле­вали крутые подъемы и пробирались через тесные долины, где его люди могли бы устроить засаду и поймать в ловушку отряд наглых завоевателей.

Кискис все еще представлял собой серьезную угрозу. Его армия располагалась между испанцами и столицей инков. Он мог попытаться устроить еще одно генеральное сражение на склонах гор над городом или предпринять отчаянную оборо­ну самого Куско. Дружески расположенные индейцы доноси­ли испанцам, что китонцы намереваются поджечь тростнико­вые крыши городских домов, как они уже попытались сделать это в Хаухе. Куско лежит в складке долины и не виден путе­шественнику, движущемуся с северо-запада, пока он не ока­жется непосредственно над ним. Но когда колонна испанцев подошла поближе, стали видны клубы дыма, поднимавшиеся из-за цепи гор. Оказалось, что это начал гореть Куско. Сорок всадников помчались вперед, чтобы не дать части китонской армии спуститься в город и завершить его разрушение. Они обнаружили, что основная часть армии Кискиса предприняла последнюю попытку не допустить отряд захватчиков в Куско: ее силы были стянуты на оборону дороги. «Мы увидели, что все воины поджидают нас на подъезде к городу». Последовал жес­токий бой, в ходе которого индейцы, «значительно превосхо­дящие нас числом, решительно напали на нас, громко крича». Индейцы отбросили испанцев от дороги, ведущей в город Кус­ко. Хуан Руис де Арсе с горечью писал, что «они убили трех наших лошадей, включая мою собственную, которая стоила мне 1600 кастельяно; и они ранили многих христиан». Некоторые испанские всадники были вынуждены отступить вниз по скло­ну горы. «Индейцы никогда раньше не видели, как отступают христиане, и подумали, что они делают это специально, чтобы выманить их на равнину». Поэтому они остались под защитой горных склонов и стали выжидать, пока не подошел Писарро со своим отрядом. Две армии встали лагерем на склонах гор близко друг к другу, и захватчики провели ночь, не сняв с ло­шадей уздечек и седел. Сам Писарро назвал сражение на под­ступах к Куско «боем по всему фронту».

Противниками армии инков были самые лучшие солдаты в мире. В течение всего XVI века испанские легионы считались сильнейшими в Европе. На их счету было успешное изгнание мавров из Испании, и многие из тех, кто теперь находился в Перу, ранее принимали участие в разгроме Фрэнсиса I в Павии или ацтеков в Мексике. Люди, которых привлекали завоева­тельные походы в Америку, были самыми большими авантю­ристами — такими же стойкими, отважными и безжалостны­ми, как и любые люди, попавшие во власть золотой лихорадки. В добавление к их жадности они обладали религиозным рве­нием и непоколебимой самоуверенностью нации крестоносцев, которая веками боролась с неверными и все еще продолжала наступление на них. Что бы мы ни думали о движущих ими мотивах, невозможно не восхищаться их отвагой. В стычке за стычкой их первой реакцией — почти рефлексом — было ки­даться прямо в самую гущу врага. Такая агрессивность имела своей целью оказать психологическое давление, и эффект этой тактики усиливался от того, что захватчики имели репутацию непобедимых, чуть ли не богоподобных, людей, которым все­гда сопутствовал успех.

Во времена завоевательного похода происходила революция в способах верховой езды. Копье и аркебуза сделали рыцаря, полностью закованного в броню, слишком уязвимым. Теперь ему на смену пришел кавалерист на более легком и быстром коне. Вместо того чтобы ездить с вытянутыми ногами для смягчения отдачи от удара во время поединков, всадники вре­мен конкисты стали ездить на новый манер. Этот новый спо­соб верховой езды состоял в том, что всадник принимал «позу мавра, при которой его ноги в коротких стременах были согну­ты в коленях и отведены назад, создавая впечатление, что на­ездник чуть ли не стоит на коленях на спине лошади… Сидя в высоком мавританском седле, наездник пользовался мощными мавританскими удилами и одинарным поводом и всегда ездил, подняв достаточно высоко руку. Дело в том, что удила были закреплены на шее лошади, то есть конь поворачивал при ока­зании давления на шею, а не тогда, когда трензель тянул его за углы рта… А так как мундштук имел высокое расположение и, очень часто, длинный отвод, то поднятие руки прижимало его к нёбу, и <…> конь поворачивал гораздо быстрее и стра­дал от боли меньше, чем при современной манере езды».

Для индейцев огромные кони их врагов представляли со­бой очень большую ценность. Они не были высокого мнения об испанцах-пехотинцах, которые были тяжелы и неуклюжи в своих доспехах и задыхались в горах от нехватки воздуха; но вид лошадей вселял в них ужас. «Они скорее убили бы одно из этих животных, которые их преследовали, чем десять ис­панцев. И в знак победы они всегда выставляли где-нибудь напоказ лошадиные головы, украшенные цветами и ветками, чтобы христиане могли их видеть».

Все испанские солдаты носили доспехи, которые были раз­нообразны по своей сложности. Многие состоятельные воена­чальники носили полный комплект доспехов, которые пред­ставляли разнообразие стилей: от тяжелых готских до доспехов времен Максимилиана начала XVI века. Период завоевания был наиболее ярким периодом в искусстве изготовления доспехов. Доспехи, покрывающие уязвимые участки тела, были велико­лепно сочленены при помощи тонких металлических пластин и шарниров, что давало свободу движений всем членам чело­веческого тела. Специальные защитные пластины покрывали плечи, локти и колени; но стальные пластины, защищающие грудь, ноги и руки, делались как можно более легкими. Пол­ный комплект доспехов весил всего около 60 фунтов, и этот вес вполне можно было вынести, так как он ровно распределялся по всему телу. Во второй половине XVI века некоторые части тела были уже не так тщательно защищены, потому что был нужен выигрыш в весе. Вместо доспехов с головы до ног сол­даты стали использовать полудоспехи, состоявшие из сочле­ненных между собой тонких металлических пластин, которые спускались ниже кирасы и образовывали как бы юбку; или это были доспехи на три четверти, доходящие до колен. В комп­лект доспехов входил и шлем. Голову защищал прочный ме­таллический головной убор, спускающийся на шею, где он со­единялся с рядом перекрывающих друг друга пластин, которые образовывали латный воротник. Щеки и подбородок также за­щищали специальные пластины, а складное забрало закрыва­ло лицо. Этот шлем тоже стал легче: на смену забралу пришел остроконечный козырек надо лбом и ряд металлических поло­сок через все лицо.

Самым эффективным оружием испанцев был меч: либо обоюдоострый, либо рапира, которая со временем утратила ре­жущее лезвие, стала тоньше и жестче, для того чтобы наносить колющие удары. С помощью такого оружия и совершались массовые убийства слабо защищенных индейцев. К XVI веку производство мечей достигло своего совершенства, и Толедо стал одним из самых известных центров этого ремесла. Стро­гие правила и длительные сроки обучения ремеслу обеспечи­вали поддержание высоких стандартов в изготовлении мечей. Клинок должен был пройти серьезные испытания, прежде чем его украсят и насадят на эфес: его сгибали в полукруг и при­давали форму буквы 5, а затем им со всей силы ударяли по стальному шлему. На мече часто можно было увидеть девиз владельца: «За мою госпожу и короля — вот мой закон!»; «Ес­ли из ножен вон — то не зря!» или явную рекламу, вроде «Толедское качество — мечта солдата». Клинок имел длину около трех футов, он был легкий, гибкий и чрезвычайно крепкий и острый; в руках умелого фехтовальщика он представлял собой смертельное оружие. А испанским конкистадорам, признан­ным лучшими бойцами в Европе, не было равных в искусстве обращения с ним. На протяжении всего XVI века индейцам при любых обстоятельствах было строго запрещено иметь как мечи, так и коней.

Иногда говорят, что победу испанцев обеспечило им их ог­нестрельное оружие. Это не так. В ходе завоевательных походов иногда стреляли из аркебуз, но их было слишком мало, и они не играли значительной роли, разве что производили сильнейший психологический эффект своими выстрелами. Не было ничего удивительного в том, что использовали мало аркебуз. Кавалери­сты презирали их, считая оружием, недостойным джентльмена, так что завоевание целиком легло на плечи всадников. Аркебу­зы были громоздкими, от 3 до 5 футов в длину, им часто требо­валась опора у конца ствола. Их было трудно заряжать: отмерен­ный заряд пороха нужно было засыпать в дуло, а затем положить пулю. А выстрелить из аркебузы было еще труднее: порох через дырочку вел к основному заряду, а его нужно было поджигать при помощи фитиля. Воины, вооруженные аркебузами, обвязы­вали вокруг себя или вокруг своего оружия свернутый кольцами фитиль, похожий на длинную веревку; его они поджигали, уда­ряя кремнем о трут. На зажженный конец фитиля нужно было дуть, прежде чем прикладывать его к пороху. В результате более поздних нововведений появился изогнутый в форме буквы 5 ку­сочек металла, который немного ускорял процесс, прижимая фитиль к пороху. Но до появления кремневого ружья должно было пройти еще почти столетие.

Что могли выставить воины Кискиса против такого воору­жения? Все их оружие было из бронзового века, и они были лишены воображения при использовании металла. Они просто копировали то, что они делали из камня, и бронза их оружия, к сожалению, проигрывала по сравнению с испанской сталью. Они пользовались разнообразными дубинками и булавами, массивными, тяжелыми палицами из древесины какой-то твер­дой пальмы, растущей в джунглях, и меньшего размера боевы­ми топориками, которыми они разбивали врагам головы и ко­торые назывались «чампи». У них были каменные или брон­зовые набалдашники либо в форме простого шара, либо они были украшены звездчатыми остриями. Такие набалдашники можно встретить в музеях или в коллекциях памятников ма­териальной культуры инков. У некоторых дубинок большего размера были лезвия на манер ножа мясника. Почти все те ис­панские солдаты и их кони, которые были ранены, получили свои ранения от таких дубинок. Но редко когда случалось, что­бы этим библейским оружием был убит закованный в броню испанец, наносящий сильные рубящие и колющие удары, сидя на коне.

Воин армии инков являл собой великолепное зрелище. Он был одет в обычное мужское платье в виде туники длиной до колен и напоминал римского или греческого солдата или сред­невекового пажа. Его тунику часто украшал узорчатый бордюр и золотой или бронзовый диск под названием «канипу», кото­рый располагался посередине груди и спины. Под коленями и на лодыжках воина была надета яркая шерстяная бахрома, а верхушку его шлема часто украшал гребень из перьев. Сами шлемы выглядели как толстые шерстяные шапки, а также их делали из тростника или дерева. Многие солдаты носили сте­ганые доспехи, похожие на ацтекские «эскаупили». Помимо этого единственной защитой воина был круглый щит, который делали из твердой древесины пальмы чонта и носили на спи­не, в то время как маленький щит воин держал в руках. Эти щиты добавляли колорита инкам, когда они выстраивались в линию фронта, так как деревянные основы щитов у них бы­ли покрыты тканями или тканями и перьями, и с каждого сви­сал козырек, весь украшенный магическими рисунками и сим­волами.

Глава 6

В день, когда испанцы так жестоко расправились с Чалку-чимой, в поле их зрения попала новая чрезвычайно важная персона. На горном склоне выше Вилькаконги появился в со­провождении 2 или 3 орехонов индейский принц Манко. Он приблизился к колонне всадников и представился губернатору Писарро. К своей радости, испанцы узнали, что этот Манко был «сыном Уайна-Капака, а также величайшим и знатнейшим господином в стране, <…> человеком, которому по праву до­сталась во владение вся эта провинция и которого все вож­ди хотели видеть своим господином». Манко было почти два­дцать лет, но он выглядел как мальчик; на нем была «туника и желтый хлопчатобумажный плащ». «Он был вечным беглецом», «постоянно спасаясь бегством от людей Атауальпы, чтобы не дать им себя убить. Он пришел совсем один, покинутый все­ми, и выглядел как обыкновенный индеец».

Столица инков лежала у подножия гор на возвышенном конце зеленой, похожей на желоб долины. Редко какой дом столицы поднимался выше одного этажа. Вероятно, сначала картина показалась испанцам довольно знакомой, пока они ехали по выступу горы Карменка и вглядывались в лежащий внизу город. У многих домов были высокие остроконечные крыши из тростника, как в каком-нибудь средневековом городке на севере Европы, и над этими унылыми серыми крышами вились струйки дыма от очагов. Дома на окраинах Куско представляли собой простые прямоугольники с каменными основаниями, а выше поднимались стены из глины. Крыши опирались на балки из агавы, а тростник прикреплялся к спе­циальным решеткам, привязанным к выступающим частям кровельных балок. Крыши сильно свешивались вниз, образуя широкий карниз, который защищал глиняные стены от дож­дей, которые льют в Андах. Педро Санчо в своем докладе ко­ролю не нашел ничего необычного, что стоило бы написать об этих простых домах Куско. «Большая часть зданий постро­ена из камня, а у остальных из камня сделана половина фа­сада. Есть также много домов из саманного кирпича, очень умело построенных. Они располагаются вдоль прямых улиц по крестообразному плану. Все улицы — мощеные, а посередине каждой улицы проходит облицованный камнем канал для во­ды. Единственный недостаток этих улиц в том, что они узкие: только один человек может проехать верхом по каждой сто­роне канала».

Речка Уатанай несла свои воды по каменному руслу через огромную центральную площадь, деля ее на две части. К запа­ду от нее располагалась Кусипата, площадь для развлечений, где люди собирались отмечать свои праздники. К востоку на­ходилась площадь большего размера, Аукайпата, окруженная с трех сторон гранитными стенами дворцов Инков. Эта обшир­ная площадь имела покрытие из мелкого гравия. Под ней про­ходили сточные трубы, по которым стекало все то, что влива­лось в специальные сосуды во время церемоний; они же избавляли площадь от нежелательных нечистот во время празднеств, которые часто носили разгульный характер.

По краям центральной площади Аукайпата находились двор­цы и церемониальные здания Инков. Каждый Великий Инка во время своего правления строил себе дворец, а после его смер­ти здание сохранялось как место, где покоится его дух. В нем оставалось все убранство и находилось мумифицированное те­ло Инки и его изображение («уауке»). За дворцом и всем, что в нем находилось, присматривали слуги, принадлежавшие усоп­шему Инке или кому-нибудь из его рода («айлью»). Мумифи­цированные тела Инков регулярно выносили для участия в це­ремониях на площади, им предлагали пищу и питье. Инки бы­ли слишком уверены в прочности своей империи и в честно­сти ее граждан, чтобы прятать те предметы, которыми владел при жизни их мертвый правитель. Поэтому нет надежды обна­ружить в Перу вторую гробницу Тутанхамона. Напротив, во дворцах разместились офицеры армии Писарро, причем каж­дый из них вступил во владение одним из зданий, расположен­ных на самой площади. Эта невольная оккупация в день вступ­ления испанцев в Куско позже была превращена в акт основа­ния в городе Куско испанского муниципалитета с передачей ему соответствующего правового титула.

Младшие братья Писарро, Хуан и Гонсало, расквартирова­лись неподалеку от него в зданиях, которыми пользовался Уайна-Капак, а до него они принадлежали другим Великим Ин­кам. Как партнер Писарро и второй начальник экспедиции, Диего де Альмагро был удостоен самого нового дворца, кото­рый только недавно был построен для Уаскара. Этот дворец находился на возвышенности в северной части площади, сра­зу же за домами, в которых разместились младшие братья Пи­сарро.

После того как Франсиско Писарро и его военачальники расселились среди останков Инков в их пустых дворцах, гу­бернатор наделил собственностью церковную и муниципаль­ную власть города. Здание, расположенное на террасе над пло­щадью, он предназначил для первого муниципалитета. Цер­ковь получила более внушительное место: зал и дворец Сунтур-Уаси, который возвышался над восточной частью площади. В нем расположился Висенте де Вальверде, епископ Тумбесский и будущий епископ Куско, вместе с капеллой, посвящен­ной Зачатию Богородицы. Эта собственность никогда не пере­ходила из рук в руки, хотя прошло более века, прежде чем было закончено строительство великолепного собора в стиле барок­ко, которым в настоящее время славится это место.

На языке кечуа слово «канча» означает «огороженный учас­ток», и оно помогает восстановить облик Куско времен инков. Дворцы Инков представляли собой тщательно построенные, окруженные каменной кладкой стен коррали, с пристроен­ными по бокам жилыми помещениями, крыши которых были покрыты красиво уложенным тростником. Эти помещения вы­ходили на центральный двор. Такой план постройки обычен для любой архитектуры, возникшей в общинах, занимающих­ся сельским хозяйством, но среди инков такие огражденные усадьбы были привилегией вождей. «Только у домов касиков есть большие дворы, в которых обычно собираются люди, что­бы выпить во время своих праздников и торжеств». Бернабе Кобо заметил три отличительные черты построек инков. «Во-первых, каждая комната или жилое помещение были располо­жены отдельно: они не соединялись друг с другом. Во-вторых, индейцы не белили свои дома, как это делаем мы у себя, хо­тя стены домов вождей, случалось, были раскрашены разны­ми цветами и имели простые украшения. В-третьих, ни дома знати, ни дома простых общинников не имели навесных две­рей, которые можно было бы открывать и закрывать. Индей­цы просто использовали тростник и плетень, чтобы загоражи­вать дверной проем, когда они хотели закрыть его… У них не было ни замков, ни ключей, ни какой-либо другой защиты, и они не стремились делать большие украшенные входы. Все их дверные проемы были маленькими и простыми, а многие из них были такими низкими и узкими, что они больше были по­хожи на печные заслонки. И когда мы приходим, чтобы испо­ведать больного, нам приходится сгибаться или даже ползти на четвереньках, чтобы войти».

Искусство инков-каменщиков — их самое значительное художественное наследие. В других областях искусства их зат­мили более ранние цивилизации Андов. Инки научились резать и полировать камень с потрясающей виртуозностью. Со­седние каменные блоки в их кладке тесно прилегают друг к другу без каких-либо признаков строительного раствора. Даже когда камни соединяются в сложные многоугольные узоры, их стыки так точны, что щели между ними выглядят как тонкие царапины на поверхности стены. И когда землетрясения раз­рушили более поздние и хрупкие стены, кладки из тесаного камня инков остались нетронутыми, и каждый каменный блок все так же был плотно пригнан к соседним блокам.

Поверхности камней гладко полировались, но каждый от­дельный блок имел скошенные внутрь края своей внешней гра­ни. В результате швы между каменными блоками были вдав­лены, и вся стена имела вид кладки с выступающими гранями. Эти скосы у каменных блоков делались с чисто декоративными целями, чтобы нарушить гладкую поверхность стены, показать на ней контраст тени и света, продемонстрировать полный вес каждого отдельного каменного блока и привлечь внимание к исключительной точности соединений каменных швов. С точки зрения эстетики это был успешный прием: имеющие закруг­ления поверхности камней придают стенам Куско плавность и изящество.

Было принято считать, что стены «циклопической» клад­ки — древнее, чем более знакомые нам стены «рядовой» клад­ки, но недавние археологические исследования показали, что в конце XV века в империи инков оба стиля использовались наравне. Этому есть правдоподобное объяснение. «Циклопическая» кладка применялась только для строительства террас или подпорных стен ограждений, где нужна была крепость. Обломкам скал оставляли их неровную форму, чтобы сохра­нить, по возможности, всю их величину; такие грубые стены из плитняка обычны для террас на всем протяжении Анд. «Ря­довая» кладка использовалась для возведения стен домов. Воз­можно, этот стиль был имитацией зданий, построенных из дерна, найденных в районе Куско. Дерн нарезали прямоуголь­ными кусками и клали травой вниз. По мере высыхания, вер­хняя и нижняя части сужались, а бока выпячивались. Это мог­ло дать толчок к возникновению декоративного венкования стыков в каменной кладке инков.

После занятия Куско Франсиско Писарро столкнулся со многими проблемами, требовавшими немедленных действий. Он должен был защищать свое завоевание от контрударов китонской армии. Ему нужно было решить вопрос с правитель­ством и обеспечить управление местным населением. А также он должен был вознаградить своих собственных солдат-побе­дителей и убедить их остаться здесь поселенцами.

Писарро немедленно начал подстрекать нового правителя, чтобы тот собрал армию для освобождения Куско от китон­ских захватчиков. Манко хотел ни много ни мало как ото­мстить за преследование его семьи. «За четыре дня он собрал 5 тысяч хорошо вооруженных индейцев». Пятьдесят испанских всадников под командованием Эрнандо де Сото сопровожда­ли это войско в погоне за Кискисом, который вместе со сво­ей армией отступил в горы западной части империи, которая имела название «кунти-суйю», и находился у верховьев реки Апуримак, в 25 милях к юго-западу от Куско. Союзническая экспедиция продолжалась десять дней, но успеха не имела. Авангард Кискиса оборонял редут у прохода в горах и предуп­редил главные силы китонской армии о приближении кавале­рии де Сото. Армия Кискиса при отступлении перешла через Апуримакское ущелье недалеко от деревушки Капи, сожгла подвесной мост и градом метательных снарядов отразила по пытку союзнических сил переправиться через него. Эта мест­ность ужаснула испанцев, так как она была «самой дикой и недоступной из того, что они до этого видели». Но Манко был доволен, что его воины хорошо проявили себя в жестоком бою с частью армии Кискиса.

Экспедиция против Кискиса вернулась в Куско к концу де­кабря 1533 года. Испанцам из отряда де Сото очень хотелось заняться грабежами, а Манко желал официально короновать­ся на престол Инки. Манко уединился в специальном убежи­ще в горах, чтобы выдержать необходимый трехдневный пост. Затем он торжественно прибыл на площадь для участия в ри­туале, который сопровождал коронацию его единокровного брата Тупака Уальпы в Кахамарке четыре месяца тому назад. Вместе с торжествами, связанными с коронацией, празднова­лась победа и освобождение от китонской оккупации. После­довали дни буйных празднований, и конкистадоры получили возможность увидеть все великолепие церемоний инков. Боль­шую роль в них играли мумифицированные тела предков, Ве­ликих Инков, — христиане тогда не чувствовали в себе еще достаточно уверенности, чтобы вмешиваться в эти языческие ритуалы. Мигель де Эстете оставил живой отчет о тех днях торжеств. «Каждый день собиралось такое большое количест­во людей, что эта толпа с трудом помещалась на площади. По приказу Манко всех его умерших предков вынесли на площадь для участия в празднике. После того как со всей своей много­численной свитой он зашел в храм, чтобы вознести молитву солнцу, он в течение утра обошел один за другим все мавзо­леи, в которых находились забальзамированные тела умерших Инков. Затем их оттуда достали с великими почестями и пре­клонением, внесли в город и усадили каждого на свой трон по старшинству. Каждую мумию несли в паланкине слуги в лив­реях. Индейцы шли за ними, распевая песни и воздавая хва­лу солнцу… Они достигли площади в сопровождении большой толпы народа, впереди которой несли паланкин с Великим Инкой. Мумию его отца Уайна-Капака несли вровень с ним, а на­бальзамированные тела других предков с коронами на головах также покоились в паланкинах. Для каждого из них был соору­жен шатер, и усопшие были по очереди помещены в них. Каждый сидел на своем троне в окружении слуг и женщин с мухо­бойками в руках. Окружение оказывало своим королям такие почести, как будто они были живыми. Рядом с каждым из них находился небольшой алтарь с его эмблемой, на котором ле­жали его ногти, волосы, зубы и другие частицы его тела, вы­резанные после его смерти… Они оставались там с восьми ча­сов утра до самой ночи без перерыва… Там было так много народа, а мужчины и женщины пили так много — все, чем они занимались, это была сплошная пьянка, — что по двум ши­роким канализационным стокам более 18 дюймов в ширину, спускающимся в реку под камнями площади, целый день тек­ла моча; поток был такой силы, как в половодье весной. Это было неудивительно, принимая в расчет количество выпитого и тех, кто пил. Но зрелище это было поразительным, дотоле невиданным… Эти празднества длились свыше тридцати дней кряду». Педро Санчо описал, в частности, мумию Уайна-Ка­пака: «Она была обернута в богатые ткани и почти вся целая, недоставало только кончика носа». Педро Писарро вспоминал, что ежедневный ритуал начинался процессией, несущей изоб­ражение солнца и возглавляемой верховным жрецом по име­ни Вильяк Уму. Церемония также включала в себя символи­ческую трапезу для каждой мумии. Еду сжигали на жаровне, стоящей перед мумией, а в большие золотые, серебряные или глиняные кувшины наливали чичу. Золу от сгоревшей пищи и чичу затем выливали в круглую каменную купель, содержимое которой затем оказывалось в той же самой сточной канаве, что уносила в реку мочу.

Документ, который был зачитан, переведен и «понят» ин­дейскими вождями, представлял собой необычную декларацию под названием «Требования». Эта декларация явилась резуль­татом той нравственной полемики, которая бушевала в Испа­нии и в Вест-Индии в течение более двадцати лет. Спорный вопрос состоял в том, имеют ли испанцы право на завоевание индейских государств в обеих Америках. Хотя папа Александр поделил мир таким образом, что Африка и Бразилия отошли Португалии, а остальная часть обеих Америк — Испании, мно­гие доказывали, что этот дар был сделан лишь с целью обра­щения в свою веру, а не для агрессии и завоевания. «Средства­ми достижения этой цели не могут служить грабеж, злословие, пленение или истребление их, или опустошение их земель, ибо это вызовет у язычников отвращение к нашей вере».

Движение в защиту индейцев нашло своего защитника, ког­да Бартоломе де Лас Касас, который до того двенадцать лет наслаждался жизнью колониста, вдруг в 1514 году резко из­менил свое отношение. Лас Касас выступал в защиту индей­цев в течение всей своей оставшейся долгой жизни. Матиас де Пас, профессор богословия в университете Саламанки, в 1512 году написал научную работу, в которой он доказывал, что король имеет право распространять веру, но не вторгать­ся в другие страны с целью обогащения. Но другие авторитеты подтвердили монаршье право властвовать в Вест-Индии, так как местные жители, которые якобы были совсем как дети, нуждались в отеческой опеке европейцев. Они ссылались на падение Иерихона, как на прецедент справедливого уничто­жения неверных. Они доказывали, что с язычниками Вест-Индии следует обращаться так же, как с маврами, — хотя по­следние вторглись на территорию христиан, в то время как американские индейцы жили в мирной изоляции.

Споры на тему морального права вести завоевательные по­ходы продолжались. Король распорядился провести еще одно заседание комиссии в течение 1513 года в одном из монасты­рей Вальядолида. У него в голове созрел замысел, который воплотился в «Требования», то есть декларацию, которую дол­жны были зачитывать индейцам через переводчиков до того, как испанские войска откроют против них боевые действия. Этот документ был победой проконкистски настроенного его автора Хуана Лопеса де Паласиоса Рубиоса. Он заявил, что «Требования» дают индейцам средство избежать кровопроли­тия при полном и немедленном подчинении.

И испанские завоеватели уплыли, захватив с собой эти «Требования», которые они зачитывали в разных необычных ситуациях: их оглашали перед уже опустевшими деревнями, зачитывали уже взятым в плен индейцам или, как в данном случае, во время празднования победы на площади завоеван­ного столичного города. Лас Касас признавался, что при чтении «Требований» он не знал, то ли ему смеяться над их не­лепой невыполнимостью, то ли плакать над их несправедливостью. Но у Писарро были свои инструкции на этот счет, а проведение ритуального оглашения этого документа удовлет­воряло чувство законной правоты своего дела его секретаря Педро Санчо.

Переплавка и распределение сокровищ Куско проводилась даже с еще большими предосторожностями, чем в Кахамарке. Рафаэль Лоредо нашел 90 документальных страниц, на кото­рых был описан весь процесс, включавший в себя 22 ступени различных действий. Предметы из драгоценных металлов скла­дывали в большой сарай, находившийся рядом с жильем Пи­сарро, и каждый предмет записывался в реестр казначеем Дие­го де Нарваэсом. Сначала Писарро приказал начать переплавку под руководством Херонимо де Альяги 15 декабря 1533 года, а в течение последующих недель он издал много указов о при­ведении к присяге людей, которые были вовлечены в этот про­цесс, о взвешивании драгоценных металлов и проведении раз­дельной переплавки серебра низкого качества, серебра высо­кого качества и золота. Королевский казначей Алонсо Рикельме с казенными клеймами все еще находился в Хаухе. Поэтому 25 февраля 1534 года Писарро пришлось дать разрешение на изготовление новых клейм с королевским гербом. Они должны были храниться в сундуке под двумя замками, но конкистадорам пришлось довольствоваться одним замком, так как «в настоящий момент невозможно раздобыть сундук с двумя замками». Второго марта глашатай Хуан Гарсия был послан, что6ы призвать всех, у кого еще было серебро, нести его на перемывку.

Разграбление Куско было одним из тех редких моментов в мировой истории, когда захватчики мародерствовали как хотели в столице великой империи. Это было событием, которое могло разжечь воображение любого амбициозного моло­дого человека в Европе. Франсиско Лопес де Гомара писал, при въезде в Куско «некоторые из них немедленно начали разбирать стены храма, сделанные из золота и серебра; другие стали раскапывать могилы и искать драгоценные камни и злотые сосуды, которые были положены туда вместе с мертвецами; третьи забирали идолов, сделанных из драгоценных металлов. Они грабили дома и крепость, в которой было все еще много золота, принадлежавшего Уайна-Капаку. Короче, в крепости и в окрестностях они забрали больше золота и се­ребра, чем они получили в Кахамарке за пленного Атауальпу. Но так как теперь их стало значительно больше, чем было тогда, то каждый человек получил меньше. По этой причине, а также потому, что это был уже второй такой случай, к тому же не связанный с пленением правителя, он не получил та­кой широкой огласки».

Самым большим призом, который получили испанцы в Куско, был храм Солнца с золотыми стенами — Кориканча. Он располагался у подножия треугольного выступа между речка­ми Уатанай и Тульюмайо, в нескольких сотнях ярдов южнее главной площади. И хотя золотая облицовка была уже снята с храма ради выкупа Атауальпы, он все еще был полон цен­ных вещей. Хуан Руис де Арсе вспоминал, что он увидел, ког­да вошел в сокровищницу: «Так как Атауальпа приказал, что­бы ничто, принадлежавшее его отцу, не трогали [когда соби­рали выкуп], мы нашли много золотых фигурок лам и женщин, кувшинов, ваз и других вещей в помещениях этого монасты­ря. Вокруг всего здания на уровне крыши проходила золотая полоса шириной 8 дюймов». Диего де Трухильо описал, как он дерзко вошел в храм. «Когда мы вошли, Вильяк Уму, который был у них жрецом, вскричал: «Как вы смеете входить сюда! Всякий, кто сюда входит, должен перед этим поститься в течение года и заходить босым с грузом на плечах!» Но мы не обратили внимания на то, что он говорил, и вошли».

Помимо каменной кладки и золотой облицовки, среди особенностей Кориканчи, которые чаще всего описывались хронистами, был сад золотых растений, жертвенный сосуд и золотое изображение солнца. Искусственный сад поразил испанцев своими изящными точными копиями маиса, у которых были золотые стебли и серебряные початки. По словам Кристобаля де Молины, сад располагался в центре храма, перед помещением, в котором находилось изображение солнца. Неудивительно, что ни одно из этих драгоценных растений не избежало переплавки в 1534 году.

Со знаменитым золотым изображением солнца было свя­зано больше путаницы. Оно было известно как Пунчао, что означало «дневной свет», или «заря»; само же солнце называ­лось Инти. В Куско были различные изображения солнца, а в храме Кориканча также хранились изображения луны, звезд и грома. Главный образ Пунчао представлял собой «изображение солнца огромных размеров, сделанное из золота, прекрасной ковки и украшенное множеством драгоценных камней». Этот главный образ солнца избежал рук испанцев. Хвастливый Бискаян Мансио Сьерра де Легисамо заявлял, что он был в его собственности в Кахамарке, но он в азарте проиграл его за од­ну ночь; отсюда пошло испанское выражение «проиграть солн­це до того, как оно встанет». Многие хронисты повторяли эту историю, но ни один из них не поверил Сьерре. Писарро не позволял ни одному солдату иметь в собственности драгоцен­ные вещи из сокровищ выкупа до того, как они пройдут пере­плавку, а тем более этого не могло случиться с самым извест­ным религиозным изображением империи. Испанцы продол­жали мучиться по поводу пропавшего образа Пунчао, и Кристобаль де Молина написал в 1553 году, что «индейцы спрята­ли это солнце так хорошо, что его так и не смогли найти до сего времени».

В городе Куско также находились огромные склады импе­рии инков. Люди Писарро часто видели провинциальные склады во время передвижения по королевской дороге. Инки понима­ли важность продовольственного снабжения для своих армий-завоевательниц и содержали хранилища необходимых припа­сов вдоль своих дорог. Припасы складывались рядами и хра­нились в одинаковых прямоугольных сараях, часть которых мож­но увидеть и сейчас. Отличным примером может послужить глухая деревушка Тантамайо на правом берегу в верхнем те­чении реки Мараньон. Аккуратный ряд сараев, сделанных из плитняка, издалека выглядит как обоз, двигающийся по скло­ну горы. Но большая часть содержимого провинциальных скла­дов была израсходована армиями во время гражданской вой­ны или использована Кискисом.

Испанские завоеватели, ослепленные золотом Куско, не об­ратили никакого внимания на эти удивительные склады. Они позволили опустошить их «янаконам», союзникам из числа ин­дейцев, которые присоединились к удачливым оккупантам.

ХАУХА

Китонские войска были разделены на две армии. Под кон­тролем полководца Руминьяви находился сам город Кито и территория, занимаемая современным Эквадором. Полководец Кискис был в 1300 милях южнее Куско, в горах «кунти-суйю» (то есть в южной части империи), вместе с армией, выиграв­шей войну против Уаскара. Его люди потерпели поражение от испанцев у Вилькасуамана, на Вилькаконге, на подступах к Куско и у Капи, но ни одно из сражений не было решаю­щим. Вероятно, численность армии Кискиса составляла око­ло 20 тысяч человек: на смену погибшим и дезертировавшим из его войска пришли подразделения, бывшие под началом Чалкучимы. Но Кискис потерял инициативу. Теперь именно он, а не Писарро, был отрезан от своего опорного пункта. Его воины требовали возвращения на родину, в Кито. Они выну­дили сопротивляющегося полководца прекратить свой завое­вательный поход и предпринять долгий переход через Анды на родину. Огромная, неповоротливая армия Кискиса продвига­лась в сопровождении стад лам, толпы носильщиков и жен­щин — тех самых обслуживающих армию людей, которые по­бывали в плену у сбитых с толку испанцев, — и она должна была пересечь в сезон дождей гористую страну с враждебно настроенным населением, в которой были разрушены мосты, а склады — пусты.

Писарро правильно оценил опасность. «Он сильно терзал­ся оттого, что оставил огромное богатство в Хаухе под охраной крошечного гарнизона». Он решил послать Диего де Альмагро и Эрнандо де Сото с отрядом из 50 испанцев на север. Их дол­жно было сопровождать индейское войско численностью около 20 тысяч воинов под командованием Манко и одного из его братьев. Но это смешанное войско, которое должно было вы­ступить из Куско в последний день 1533 года, на самом деле покинуло город только в конце января. Испанцы с неохотой прекращали свое мародерство в городе, а Манко наслаждался празднествами по поводу своей коронации. Также представля­лось разумным шагом подождать, пока не кончится пик сезо­на дождей, так как «каждый день шел сильный дождь». Когда наконец войско выступило в поход, оно продвигалось очень медленно. От дождей вышли из берегов реки, а Кискис обру­бил немногие остававшиеся мосты. Река Пампас, протекавшая под Вилькасуаманом, представляла собой непреодолимое пре­пятствие. В течение двадцати дней люди Манко работали как муравьи, чтобы восстановить подвесной мост. Знатоки своего дела, строители мостов испытывали огромные трудности из-за течения, которое все время сносило их канаты, но на испанс­ких наблюдателей их мастерство произвело большое впечатле­ние. Сам Манко вернулся в Куско с посланием, которое было получено от Рикельме в Хаухе. Возможно, Писарро пригласил Инку вернуться, чувствуя, что было бы неразумно рисковать его лояльностью в предстоящем бою с его братьями из Кито. Таким образом, спасательный отряд проследовал дальше без Манко, не сумев переправиться через Пампас и достичь Вилькасуамана раньше марта, но к этому времени сражение за Хауху решило все.

Защищавшиеся испанцы провели ночь и последующий день в полном вооружении и в нетерпеливом ожидании. Только тог­да появились главные силы китонского войска и встали лаге­рем на расстоянии мили от Хаухи на дальнем берегу притока реки Мантаро. Рикельме бесстрашно выступил с половиной своего личного состава: 18 кавалеристов, 12 пехотинцев и 2 ты­сяч дружески расположенных местных индейцев. Китонцы на­чали было переправляться через вздувшуюся реку, но верну­лись вновь на дальний берег. Испанцы отважно вошли в раз­бушевавшийся поток, и их встретила стена стрел и камней, вы­пущенных из пращи. Сам Рикельме получил удар камнем по голове, упал с коня, был смыт потоком и с трудом спасся бла­годаря арбалетчикам. Только один испанец был убит, но по­чти все были ранены. Были убиты 3 лошади, и много местных жителей погибло от рук китонцев. Но испанская кавалерия и арбалетчики в этот день победили: большинство воинов из ар­мии Кискиса убежали в горы в поисках спасения, а многие из них были зарублены преследовавшими их всадниками. Форту­на благоволила испанцам: всего несколькими днями раньше к ним приехал с побережья известный военачальник Габриэль де Рохас. Алонсо де Меса также «великолепно отличился в тот день, так как он был молод и силен и имел хорошего коня и прекрасное оружие». Испанцы даже продолжили преследова­ние в горах, заставив китонцев отступить из укрепления, ко­торое они попытались занять. Кискис собрал своих людей в Тарме, но был оттуда выбит. Его воины очень хотели вернуть­ся в Кито, но Кискис твердо решил попытаться оккупировать центральную часть Перу. Он укрепился в горной цитадели не­далеко от Бомбона на озере Хунин.

Альмагро и Сото достигли Хаухи спустя три недели после сра­жения, которое состоялось в середине февраля. Они своевремен­но выдвинулись, чтобы напасть на Кискиса в его горной крепо­сти, взяв с собой 40 испанцев и отряд индейцев под командованием одного из братьев Манко. Они обнаружили, что китонцы укрепились в ущелье Маракайльо на дороге в Бомбон. В этом дефиле перед лошадьми встали отвесные стены, узкий проход и только один способ преодолеть крутой откос. Сото ничего не мог поделать с этой преградой и вернулся в Хауху.

Два лидера достигли Хаухи в середине апреля и узнали, что Кискис все еще занимает прочное положение у дороги, веду­щей на север. Инка послал в Куско за своими лучшими вой­сками: Писарро дал понять, что ему не нужен всякий сброд. Прибыли 4 тысячи отличных воинов, и Манко возглавил еще одну экспедицию против китонцев. Эрнандо де Сото и Гонсало Писарро осуществляли руководство, имея под своим нача­лом 50 испанских всадников и 30 пехотинцев. Вожди местных племен в Хаухе так же приняли участие в экспедиции, как они это сделали при обороне города от армии Кискиса. Они вели точный счет своим людям: вождь Гуакра Паукар дал 417 вои­нов, а вождь Апо Кусичака из Хатун-Хаухи сам возглавил от­ряд из 203 воинов. Экспедиция выступила из Хаухи на север в середине мая. Кискис, очевидно, уже покинул свое укреплен­ное ущелье и продолжил свой походный марш на север. Про­изошел ряд острых стычек, в которых Гуакра Паукар потерял три четверти своих людей, которых он выделил для экспеди­ции. Испанцы преследовали Кискиса до Уануко, но прекратили преследование, когда стало ясно, что он уходит из централь­ной части Перу и продолжает двигаться к Кито. Сото и его экспедиция вернулись в Хауху в начале июня. Хотя ему и не удалось уничтожить Кискиса, он изгнал последнюю армию китонцев из той части Перу, которая принадлежала Уаскару.

Инка решил отпраздновать победу организацией большой королевской охоты для своего друга и союзника. Охота инков, или «чако», состояла в том, что всю дичь на огромном про­странстве окружали кольцом. Много тысяч загонщиков были посланы окружить выбранное место, и в течение нескольких дней они двигались по направлению к центру этого кольца по горам и высокогорным саваннам, гоня дичь перед собой в ту сторону, где находился Инка. По мере того как огромное коль­цо сжималось, загонщики образовывали концентрические кру­ги, чтобы не дать ни одному животному скрыться. «Они окру­жили кольцом и чащи, и поля, и от шума их криков животные спускались с гор на ровную местность. Здесь мало-помалу лю­ди смыкали ряды, пока не смогли взяться за руки». Дичь со­стояла из вигоней и гуанако (и те и другие относятся к одо­машненным ламам), косуль и горных лис, зайцев и даже пум. Этих животных «окружала и загоняла в ловушку плотная сте­на людей. Сколько-то индейцев входили в огороженный круг и с помощью палок и другого оружия убивали или захватыва­ли живьем такое количество дичи, какого желал Инка, — обыч­но 10—15 тысяч голов, — а остальных отпускали» после того, как состригут с вигоней их ценную шерсть. Все это мероприя­тие было одним из величайших праздников для живущих в го­рах людей. В нем участвовало большинство населения этого района, и благодаря «чако» они делали себе запасы мяса и шерсти, при этом также уменьшая поголовье старых животных и истребляя лишних самцов.

Перед тем как уехать из Куско в марте, Франсиско Писар­ро предпринял первые шаги к тому, чтобы завоеванные тер­ритории превратить в испанскую провинцию. Он продолжил этим заниматься, как только достиг Хаухи. Испанцы по-пре­жнему занимали только два перуанских города, Куско и Хау­ху, и Писарро превратил каждый из них в город с испанским самоуправлением. В Куско он совершил необычную церемо­нию, чтобы превратить столицу империи инков в город ис­панцев. Он описал ее в официальном акте основания города:

Далее в акте основания города Куско говорилось о том, что городская собственность распределяется между 88 солдатами, которые решили остаться в нем и стать его жителями. Актом основания города также назначался муниципалитет города, в который входили 2 алькальда, или мэра, и 8 членов городского управления; все они, конечно, были офицерами оккупацион­ной армии. 29 октября этот городской совет собрался и долго дебатировал вопрос о том, какой длины должен быть каждый земельный надел. Договорились, что длина будет составлять200 футов, и улицы и дворцы центральной части Куско были распределены между завоевателями исходя из этого. 25 апре­ля Писарро провел похожую церемонию основания города в Хаухе, сделав этот город столицей испанцев в Перу, и разде­лил его между 53 испанцами, которые приняли решение ос­таться здесь на жительство.

Покидая Куско, Писарро приказал, чтобы ни один испанец не занимался поисками золота и серебра, не отнимал их у ме­стных жителей и не уходил за пределы города на их поиски. Естественно, золотая лихорадка усилилась среди солдат, остав­шихся в городе. Вскоре они гневно потребовали отменить этот приказ. Писарро сделал им выговор и объяснил, что грабежи должны прекратиться, «потому что если досаждать индейцам требованиями золота и серебра, то они могут взбунтоваться. Сейчас этого надо избегать, пока здесь не появится больше испанцев». И даже тогда золото следует брать только у мест­ных правителей, а не у простых людей. Писарро узнал, что алч­ный конкистадор Гонсало Мальдонадо лишил свободы верхов­ного жреца Вильяка Уму с целью вымогательства сокровищ. Писарро был в ярости. Он издал указ о том, что нарушение его предыдущего приказа повлечет за собой смертный приговор и полную конфискацию собственности. Вильяк Уму был осво­божден, а большое количество добытых вымогательством со­кровищ было сдано и отвезено в Хауху, «чтобы помочь коро­лю в его войнах». Чтобы заставить своих неугомонных солдат вести себя хорошо, в конце июля Писарро послал Эрнандо де Сото назад в Куско в качестве своего заместителя. В своих ин­струкциях, которые он дал Сото, он подчеркивал, что тот не должен допускать, чтобы испанцы требовали золото у местных жителей или заставляли их добывать его. «Особенно позаботь­тесь о том, чтобы с индейцами хорошо обращались, не допус­кайте, чтобы они испытывали какие-нибудь трудности по ви­не испанцев, на чьем попечении они находятся». Когда Сото выступил в роли председателя на заседании городского совета Куско 29 октября, совет постановил, что «ни одно здание и ни одна стена жилого дома, принадлежащего мамаконам [святым девам] или местным жителям, не могут быть передвинуты или разрушены тем, кто обнаружит их на территории своего зе­мельного участка. А также все эти люди должны оставаться в своих жилищах, в которых они жили до сего дня, пока губер­натор не распорядится по-другому».

Подкрепление к испанцам уже шло. Эрнандо Писарро, про­езжая на обратном пути в Испанию через Панаму и острова Карибского бассейна, обратился с просьбой прислать еще ко­лонистов. Его кампания по вербовке колонистов дала оше­ломляющие результаты. Сообщения о сокровищах, плывущих в Испанию, наэлектризовали испанские поселения на остро­вах Карибского бассейна. Вскоре началось массовое перемеще­ние людей, охваченных золотой лихорадкой. Чиновники в Пу­эрто-Рико жаловались, что «вести из Перу так удивительны, что заставляют сниматься с насиженных мест даже стариков, не говоря уже о молодежи… Здесь не останется ни одного че­ловека, если их всех не связать». Гарсия де Лерма жаловался из Санта-Марты, что всех охватила «жадность Перу», а Аудиенсия (судебная администрация) острова Эспаньола сетовала на массовый отъезд. Гонсало де Гусман сообщал императору, что все испанцы с его острова Фернандина хотят уехать в Перу. Франсиско Мануэль де Ландо так описывал свои отчаянные попытки остановить бегство из Пуэрто-Рико: «И день и ночь я настороже, чтобы не дать никому уехать, но я не уверен, что смогу удержать их. Около двух месяцев назад я узнал, что неко­торые подняли бунт и хотели уплыть на лодке. [Их перехвати­ли], и троих из них выпороли, а остальных покалечили в моем присутствии: некоторых высекли кнутом, а другим отрубили ступни ног». Король издал указ, что никому нельзя уезжать в Перу, если только ты не купец или не едешь туда за своей же­ной. Но каждый пригодный к этому корабль вскоре уже плыл по Тихому океану, переполненный людьми, страстно ищущи­ми приключений. В начале 1534 года 250 человек добрались до Сан-Мигеля, но только 30 из них пошли дальше и присоеди­нились к Писарро в Хаухе в конце апреля.

При организации первых испанских поселений, таких, как остров Эспаньола (современный остров Гаити и Доминикан­ская Республика), все расходы и сама инициатива завоевания исходила от испанского короля. Первых поселенцев побужда­ли остаться тем, что им в награду отдавали определенное ко­личество местных жителей, которые должны были помогать им возделывать земельные угодья. Испанец получал право на пользование землей с проживающими на ней индейцами и назывался «энкомендеро». Испанец-энкомендеро отвечал за религиозное воспитание принадлежащих ему индейцев; в пер­вых поселениях у каждого испанца было во владении от 50 до 100 индейцев. Было очень много споров на тему о нравствен­ной стороне такой системы, которая вскоре переродилась в некую форму набора рекрутов на подневольный труд. Нако­нец, в 1520 году Карл V издал указ об отмене этой системы с намерением оставить индейцам свободу и уравнять их в пра­вах с испанцами.

Мексиканская система, дающая право на пользование зем­лей вместе с проживающими на ней индейцами, была взята на вооружение и в Перу, согласно договору с Писарро 29 июля 1529 года. Ввиду того, что Писарро собирался предпринять за­воевательный поход за свой собственный счет, он был облечен полномочиями жаловать своим сподвижникам земельные на­делы вместе с проживающими на них индейцами при условии, что он будет соблюдать ограничения, касающиеся подневоль­ного труда и личного обслуживания, которые содержались в указах от 1526 года. Этот прием, казалось, в равной степени удовлетворял неотложные потребности как королевской власти, так и самих завоевателей. Король Испании получил империю ничем не рискуя и не понеся никаких расходов. Он побуж­дал своих подданных оставаться и заселять новую территорию, предоставляя им возможность жить в роскоши. Его совесть бы­ла чиста, так как он издал указ о том, что индейцы должны платить дань своим энкомендеро не большую, чем если бы они заплатили налог в государственную казну в Испании. Наделе­ние правом пользования землей вместе с проживающими на ней индейцами было наградой завоевателям за их выдающие­ся деяния или, скорее всего, попыткой королевской власти до­биться контроля над процессом завоевания путем поддержки всех захватов завоевателей.

Таким образом, в Мексике и Перу получило развитие такое необычное явление, как энкомьенда. Индейцы, живущие на определенной территории или подчиненные какому-то опреде­ленному вождю, «вручались под защиту» энкомендеро. Сами местные жители продолжали оставаться собственниками зем­ли, но над ними царила королевская власть и ее чиновники. В качестве награды и взятки энкомендеро — чтобы побудить его остаться на жительство в Вест-Индии — давалась возмож­ность жить в роскоши, которую ему обеспечивали индейцы его земельного владения. Они должны были доставлять в его го­родской дом большое количество своей продукции и драгоцен­ные металлы. Он проживал в городе с Испанским самоуправ­лением, и ему в действительности запрещалось жить в пределах подаренной ему земли. Считалось, что он должен только раз­влекаться в обществе своих испанских друзей, обеспечивать религиозное воспитание своих подопечных и быть готовым воевать в рядах ополчения. Но некоторые принципиальные во­просы все еще не были решены: каких размеров «дань» долж­ны платить местные жители своим энкомендеро? Кто должен физически трудиться в рудниках, на строительстве дорог и дру­гих общественных работах? На какой срок энкомендеро полу­чил свои права?

В действительности любой солдат, который побывал в Кахамарке, мог получить земельное владение, если он решался статься в Перу. Это относилось ко всем солдатам независимо социального происхождения. Это был один из тех редких случаев, когда испанские крестьяне или ремесленники могли вдруг стать богатыми людьми. Писарро был склонен давать са­мые большие и лучшие земельные владения своим собствен­ным родственникам или слугам или же испанцам из своей родной Эстремадуры.

27 июня конкистадоры, входящие в новый городской совет Хаухи, обратились к Писарро от имени своих сограждан с просьбой выделить еще земельные владения. Они доказывали, «то это необходимо, чтобы обеспечить индейцам «защиту» от жестокого обращения со стороны других испанцев. Писарро чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы пойти навстречу этой просьбе. Многие тысячи перуанских индейцев были отданы под покровительство членов победоносной испанской Экспедиции. Хотя местные жители этого еще не знали, но они поменяли хозяев. С этого времени продукцию, которую они раньше доставляли в гражданские и храмовые склады инков, нужно было везти в дом испанского конкистадора, и большую часть года местным жителям придется заниматься работой на своего энкомендеро. Индейцев из городов Бомбон и Тарма Писарро подарил королевскому казначею Алонсо Рикельме, чело­веку, который защитил Хауху от армии Кискиса. В дарствен­ной он написал: «Я вручаю этих индейцев вам, <…> чтобы вы использовали их в своих усадьбах и на полях, в рудниках и на фермах. Для этого я облекаю вас свободой действий, правами и властью… При этом подразумевается, что вы обязаны обра­щать их в нашу святую католическую веру и воспитывать их в ней, и обращаться с ними всеми хорошо, как это предписыва­ют указы, изданные для их же пользы».

Некоторые испанцы не откликнулись на призыв Писарро остаться на жительство в Перу. Они предпочли уехать домой, в Испанию, вместе со своей долей сокровищ из Кахамарки, Куско и Хаухи. Писарро чувствовал себя достаточно уверен­но, чтобы позволить им уехать. Группа испанцев, в которую входил хронист Хуан Руис де Арсе, покинула Хауху в середи­не июля. Во главе отряда был королевский казначей Антонио Наварро, который захватил с собой блестяще написанное подробное повествование Педро Санчо и отчет городского совета Хаухи. К этому моменту Мигель де Эстете и Диего де Трухильо уже закончили вести свои записки. Из всех очевидцев, которые оставили такие прекрасные письменные свидетельства первых годах конкисты, один Педро Санчо продолжил свое повествование после этого времени, но он написал его почти сорок лет спустя. В результате этого в истории конкисты есть существенный пробел. Первые сенсационные рассказы о заво­евательном походе немедленно стали бестселлерами по всей Европе. Письмо Гаспара де Эспинозы из Панамы, написанное 15 июля 1533 года, было быстро опубликовано в Нюрнберге и Венеции. Прозорливый печатник из Севильи Бартоломе Перес опубликовал записки Кристобаля де Мены в апреле 1534 года, записки Сереса — в июле. Венецианские картографы немед­ленно воспроизвели карты Перу, и к октябрю записки де Мены уже имели хождение на итальянском языке.

Глава 8

Франсиско Писарро и его союзник Инка Манко контроли­ровали центральную часть империи инков, район, приблизи­тельно соответствующий территории современного Перу. Юж­ная часть империи, современные Чили и Боливия, еще не была оккупирована испанцами. Но ее население лояльно относилось к Манко, а особенно к его брату Паулью, чье влияние было очень велико в этой части империи, носящей название «колья-суйю», или «кольяо». Единственным регионом, который все еще находился в состоянии боевой готовности, была провин­ция Кито, где сейчас располагается современный Эквадор и Южная Колумбия. Кискис вел своих людей сюда, а около 5 тысяч воинов, бывших в подчинении Атауальпы в Кахамарке, уже вернулись в Кито, после того как Писарро отправил их всех по домам на следующее утро после пленения Великого Инки. Эта армия вернулась к полководцу Руминьяви, который утвердился в качестве военного правителя этой провинции.

Испанцы не замедлили обратить свое внимание на этот север­ный регион. Ходили соблазнительные слухи о том, что Атауаль­па отправлял эскорты с сокровищами в эту провинцию и что ее города Томебамба и Кито соперничали в богатстве с самим Кус­ко. Мартин де Паредес написал в феврале 1534 года, что «по слухам, богатства этого Кито очень велики». Также была некоторая неясность относительно того, находится ли этот регион в преде­лах владений, дарованных Писарро королевской концессией от 26 июля 1529 года. В этом документе говорилось о территориях, находящихся за пределами, точнее к югу от «Сантьяго», очевид­но, имелся в виду Тумбес или Пуна, единственные населенные пункты в Перу, известные в то время; но Кито располагался на севере.

Когда Писарро в августе вышел из Кахамарки, то отправил своего военачальника Себастьяна де Беналькасара с 9 всадни­ками сопровождать часть сокровищ в порт Сан-Мигель-де-Пьюра. К этому времени горящие нетерпением испанцы уже плыли на охоту за перуанскими сокровищами, надеясь быст­рее найти к ним дорогу, и вскоре Беналькасар обнаружил, что количество испанцев в Сан-Мигеле перевалило за две сотни человек, большинство из которых требовали, чтобы их вели в глубь страны на завоевание Кито. Беналькасар не хотел ни­чего предпринимать без приказа Писарро или до получения каких-либо вестей о судьбе похода своих соотечественников на Куско. Но лоцман Хуан Фернандес приплыл в Сан-Мигель после высадки мощной армии Альварадо и привез будоража­щие новости о его конкурирующем завоевательном походе. Беналькасар больше не колебался. Он немедленно выступил в Кито, взяв с собой около 200 человек и 62 лошади.

Себастьян де Беналькасар вышел из Сан-Мигеля, вероят­но, в середине февраля и к этому времени уже хорошо продви­нулся вперед. Вначале на его пути не встречались серьезные топографические преграды. Покинув Сан-Мигель, он пересек унылую прибрежную равнину на севере Перу. В действитель­ности это бесплодная, призрачная пустыня, по которой разбро­саны чахлые, искривленные деревца. Тусклая дымка висит над этой скудной бурой землей, главные обитатели которой в на­стоящее время только стада худосочных коз. Оставив позади эту пустошь, армия Беналькасара вступила в горы и достигла главной королевской дороги севернее Кахамарки и Кахаса.

Описание китонской кампании страдает от недостатка хро­нологических записей. Нет ни одного отчета о ней, получен­ного из первых рук от кого-либо из членов экспедиции Беналькасара, не было ничего похожего ни на великолепные под­робные записи, сделанные такими образованными людьми, как Серее, Эстете или Санчо, ни на воинские воспоминания Мены, Руиса де Арсе, Эрнандо или Педро Писарро, Трухильо или Катаньо. Все, что у нас есть, — это хроники, написанные много времени спустя после этих событий людьми, которые не принимали участия в экспедиции. Только три человека оста­вили нам хоть какие-то подробности событий этой войны. Из них лучшие записи принадлежали перу Гонсало Фернандеса де Овьедо, выдающемуся историку и географу, который в течение десятилетий после завершения конкисты делал превосходные записи по общей истории. Он занимал важный пост в Вест-Индии и расспрашивал путешественников, возвращавшихся в Испанию, так что большая часть его записей сделана со слов очевидцев. Другой хороший отчет был дан Антонио де Эррерой, официальным «главным летописцем Индий» XVII века, который почти наверняка скопировал свое очень подробное описание кампании с пропавших записок Педро Сьесы де Ле­она. Третье детальное описание всех событий этого периода представляло собой героико-эпическую поэму Хуана де Кастельяноса, написанную в конце XVI века. Помимо этих трех, имеются только короткие отчеты, составленные Сарате и Лопесом де Гомарой в пятидесятых годах XVI века, и один рас­сказ, автором которого является красноречивый, но зачастую дающий волю воображению Гарсиласо де ла Вега, написавший его в начале следующего века. При таком недостатке документальных сведений китонской войне уделили мало внимания, и о доблестных усилиях индейских войск известно не так много, как они того заслуживают.

Беналькасар продолжил свой поход, двигаясь теперь уже по территории племени каньяри. Он дал своим людям недельный отдых в Томебамбе (современный город Куэнка). Отец Уайна-Капака, великий завоеватель Тупак Юпанки, начал строить в Томебамбе великолепный город, второй Куско. Сьеса де Леон побывал здесь в 1547 году, и увиденное произвело на него большое впечатление: «Эти знаменитые здания Томебамбы выли одними из самых прекрасных и богатых построек во всем Перу… Храм Солнца был сделан из камней, сложенных чрез­вычайно искусно; некоторые из них были большие, черные и грубые, а другие были похожи на яшму… Фасады многих зданий очень красивы и декоративны, некоторые даже украшены драгоценными камнями и изумрудами. С внутренней стороны стены храма Солнца и дворцов правителя Инки были покрыты тончайшими листами золота и имели множество статуй из этого металла… Что бы ни говорили индейцы об этих дворцах, они были далеки от реальности, судя по тому, что от них осталось. В настоящее время все они разрушены и пребывают в руинах, но все равно видно, как грандиозны они были». Этот город, который был в руинах в середине XVI века, в настоящее время исчез, за исключением одного здания, известного как Инка Каменная стена.

Незадолго до китонской войны индейцы-каньяри встали на сторону Уаскара в его борьбе против Атауальпы и его профес­сиональной армии. Когда Атауальпа наголову разбил южан в первом же бою гражданской войны у Амбато, он жестоко ото­мстил этому племени, приказав своим военачальникам убить почти всех их мужчин и мальчиков, хотя они сами пришли сдаваться и просить о пощаде. Так что становится понятно, почему 3 тысячи индейцев-каньяри добровольно присоедини­лись к отряду испанцев. Во время всей Китонской кампании они воевали с кровожадной радостью. Изо всех местных пле­мен, поднявшихся против инков, у племени каньяри было са­мое большое оправдание для этого.

Бой у Теокахаса начался со стычки между 10 испанскими всадниками, выехавшими вперед на разведку под командова­нием Руи Диаса, и всей массой армии инков во всем ее вели­колепии. Индейцы начали кричать и испускать пронзитель­ные боевые кличи, что является их отличительной чертой при ведении боевых действий. Одному всаднику удалось ускакать назад и предупредить основные силы, в то время как его това­рищи сдерживали окружившую их орду. Быстро и бесшумно подъехали еще 40 испанских кавалеристов, и только тогда бро­сились в атаку с боевым кличем «Сантьяго!». И хотя европей­цы, вероятно, страдали от нехватки кислорода на такой высо­те, поле боя было для них удачно выбрано, так как был простор для маневров кавалерии на этой высокогорной саванне. Ре­зультат был ужасен. Разящие направо и налево кавалеристы прорубали себе дороги в рядах индейцев. «Скорость, с которой испанцы прибыли на помощь, оказалась самой важной… они нападали яростно, топча индейцев своими лошадьми и проливая реки крови своими пиками… Со своей стороны они продемонстрировали ярость и ужасающую храбрость. Индейцы снова стали нападать с криками, что наступил момент, когда они могут сохранить или потерять свою свободу. Испанцы говорили, что сама их жизнь была поставлена на карту. Упорство индейцев было исключительным. И хотя они видели, что поле боя все залито кровью и покрыто телами их мертвых и раненых соотечественников, и осознавали свою гибель, они тем не менее продолжали биться с поразительной энергией, не ис­пытывая недостатка ни в силах физических, ни духовных».

Сражение у Теокахаса состоялось приблизительно 3 мая 1534 года. Это было крупнейшее сражение периода конкисты, в котором, по подсчетам Гонсало Фернандеса де Овьедо, участвовали 50 тысяч индейских воинов. Оно не было решающим, так как китонцы не остановили продвижение Беналькасара, а испанцы не уничтожили армию защитников Кито. Но оно про­демонстрировало, что, какими бы ни были героизм или дис­циплина армии инков, они не могут противостоять военному превосходству испанцев. И опять лошади, которые внушали индейцам такой страх, оказались непобедимыми. У Теокахаса люди Руминьяви убили четырех лошадей. Не имея возможно­сти утащить туши целиком, они отрубили им головы и копыта и отправили показывать их как доказательства своей победы по всей округе.

У Теокахаса их спас индеец из Кахамарки, который пред­ложил провести их окольным путем, обойдя позицию инков с запада. Испанцы ухватились за эту возможность ускользнуть от огромной армии, окружившей их. Они скрылись под покровом темноты, и поэт Хуан де Кастельянос написал в своей эпичес­кой поэме, что «когда горизонт затуманился и свет померк, тысяча костров зажглась в лагере испанцев в знак того, что они готовят себе пищу». Сопротивление 500 воинов-инков, которые охраняли западный выход из долины, было подавлено в тем­ноте, и испанцы покинули открытый всем ветрам суровый пе­ревал, на котором состоялось кровопролитное сражение. Ин­дейцы подумали, что они сбежали; но они спустились к Тихому океану, сделав длинный крюк, прежде чем опять начать подъем к королевской дороге у озера Кольта и Риобамбы. И опять был жестокий бой, и опять инки попытались выманить захватчи­ков к своему оборонительному рубежу, защищенному ямами-ловушками. Но один из евнухов Руминьяви рассказал о них ис­панцам, и они поехали в обход дороги по гребням холмов. Эррера приписал это второе счастливое избавление от опаснос­ти прямому вмешательству Девы Марии. И все же 5 испанцев были убиты в стычке у Риобамбы; там их и похоронили, пока остальные отдыхали в течение недели.

Но испанцы неумолимо продвигались вперед. В конечном счете люди Беналькасара достигли места своего назначения, Кито, приблизительно 22 июня. Расстояние от Пьюры до Кито по прямой составляет около 400 миль, но путешествие включает в себя восхождения и спуски по горам и пересечение чередой идущих долин; приходится многократно пересекать границу водораздела между реками, впадающими в Тихий океан, и реками, несущими свои воды в Атлантический океан. У испанцев оно заняло четыре месяца. Добыча разочаровала победителей, так как Кито регулярно подвергался опустошениям и пожарам. Руминьяви каким-то образом удалось опередить кон­ных испанцев, и он покинул город за пять дней до их появления. Он увез с собой сокровища города, 11 родственников Атауальпы и 4 тысячи женщин благородного происхождения и отступил в лесистую провинцию Юмбо. При отступлении он велел поджечь королевские дворцы и склады. Гомара пересказал историю его отступления с целью дискредитировать Руминьяви. По рассказу Гомары, Руминьяви сообщил живущим в уединении жрицам Солнца, что они должны покинуть Кито, чтобы избежать участи быть убитыми или обесчещенными жестокими захватчиками, которые вот-вот войдут в город. Одни жрицы сказали, что останутся и примут страдания, уготованные им судьбой, другие же бессмысленно улыбались, слушая то, что им говорят. Руминьяви неправильно истолковал их реакцию, обвинил их в том, что им нравится перспектива быть изнасилованными этими бородатыми сверхчеловеками, и приказал казнить 300 жриц.

Это была ночная атака, такой вид боя инки вели крайне редко. Застать врасплох испанцев не удалось, потому что со­трудничавшие с испанцами индейцы из племени каньяри зара­нее узнали о готовящемся нападении. Беналькасар поставил до­зорных вдоль рва с водой, который выкопали инки, чтобы защи­тить город. Он устроил так, что его пехота и кавалерия бесшум­но, без барабанного боя или звуков труб, заняла свои позиции вокруг главной площади. И хотя воины Руминьяви видели, что их уже ждали, они все равно пошли в атаку, поджигая трост­никовые крыши домов. Испанцы были вынуждены вступить в рукопашный пеший бой, чтобы защитить свои позиции, а в это время индейцы-каньяри пошли в контратаку при свете горя­щих домов. Это была ночь героического сражения, но рассвет восстановил привычный перевес сил. Яростная борьба в тем­ноте сменилась конными налетами испанцев, которым никто не оказывал сопротивления, и кровавым преследованием. Ру­миньяви снова был вынужден спасаться бегством, бросив свой лагерь на разграбление испанской кавалерии. Испанцы были довольны, обнаружив в нем добычу в виде золотых и серебря­ных сосудов и множества красивых женщин. На следующий день семеро местных вождей пришли сдаваться завоевателям.

В Эквадоре на стороне испанцев появились еще две зна­чительные фигуры. Одной из них был Диего де Альмагро, который в начале мая вышел со всеми имевшимися в его рас­поряжении людьми из Сан-Мигеля-де-Пьюра и последовал за Беналькасаром в Кито. Он упрекнул Беналькасара в том, что тот ушел из Сан-Мигеля, не имея на то приказа, но успокоил­ся, видя, что тот все еще верен ему и Писарро и что он захва­тил Кито, выражая их интересы.

Из-за неприязненных отношений между самозванцем Аль­варадо и лицами, занимавшими определенные должности, ко­ими были Писарро и Альмагро, у нас есть записи о жестоком обращении с индейцами со стороны конкистадоров Альвара­до. Альмагро провел судебное расследование, расспросив кое-кого из его людей, бывших в составе экспедиции, о жестокостях, свидетелями которых они были. Их ответы были посланы в Испанию, чтобы дискредитировать Альварадо в глазах ко­роля Карла и уронить его во мнении двора. В прибрежных го­родках Сарапото, Манта и Портовьехо «индейцы приглашали испанцев в свои дома и выходили к ним с пищей и кукурузой для их коней… И несмотря на это, испанцы подвергли эти города разграблению, а свидетель [Эрнандо Варела] видел, как мужчин, женщин и детей заковывали в цепи и, связанных ве­ревками и цепями, пригоняли в лагерь». Диего де Вара утвер­ждал, что видел, как многие из этих захваченных силой работ­ников умирали по дороге в Кито: «Некоторых убивали ударом меча, других закалывали, а третьи умирали под непосильным грузом, который они несли». Значительно большее число ин­дейцев погибло на скованных снегами перевалах, как и пред­сказывал Баррионуэво: «Индейцы, которых взял с собой Аль­варадо, почти все умерли, хотя их было очень много». Педро де Альварадо был лично виновен в том, что повесил само­го могущественного вождя на побережье, правителя Манты и Портовьехо, по необоснованному подозрению в том, что тот подстрекал индейцев к побегу. Педро Брабо вспоминал, что «когда его вели вешать, он громко кричал, зовя командующего [Альварадо]. Но я не знаю, почему они повесили его. Правда, был слух, что он подговаривал других местных индейцев к восстанию. Я слышал, как об этом говорили командующему Альварадо, но я не знаю, действительно ли этот вождь был виновен в этом, потому что с нами не было переводчика, через которого его можно было бы правильно понять…» По словам этого свидетеля, он также видел, как правителя города Чона затравили собаками, а другого индейца сожгли живьем; испанцы неоднократно сжигали и пытали индейцев, чтобы им показали дорогу. Такие жестокости были обычным делом, когда какой-нибудь отряд безжалостных искателей приключений вторгался в такую неизведанную страну. Но многие участники их походов были возмущены тем, что они видели, и такие случаи считались настолько позорными, что о них докладывали королю.

Хотя индейцы и продолжали вести боевые действия, им не хватало сплоченности, которая могла бы возникнуть вокруг лица королевской крови, и их борьба разбивалась на отдельные очаги сопротивления. Вождь Риобамбы встал во главе своих совеменников, пытавшихся оборонять переправу через реку у Урибамбы. Сопе-Сопауа отступил со своей армией к укреплению на холме неподалеку от Сикчоса. Руминьяви все еще сохранял командование над остатками регулярной армии инков в районе Кито, но был в поисках подходящего укрепления, чтобы продолжить оборону. В конечном счете он укрепился на практически недоступной горе рядом с Пильяро. А тем време­нем армия Кискиса, которая была изгнана в июне из района Бомбон—Уануко отрядом де Сото, двигалась на север через Кахамарку и далее к Кито.

А Кискис к этому времени уже входил на территорию Юж­ного Эквадора. Он и его армия совершили небывалое отступ­ление, покрыв расстояние более тысячи миль после того, как покинули кунти-суйю. Армия по-прежнему насчитывала от 12 тысяч до 20 тысяч воинов и огромное количество индей­цев, просто примкнувших к армии, рекрутов-носильщиков и вьючных животных. По дороге армия угоняла стада лам, морских свинок и забирала продовольствие из деревень, находившихся на ее пути, сжигала и уничтожала все на той местности, через которую проходила. Это делалось отчасти для того, чтобы затруднить преследование со стороны Манко и Сото и чтобы уменьшить в глазах испанцев ценность покинутых земель. Это также был прощальный удар, нанесенный в ходе гражданской войны, жестокое наказание за сотрудничество со сторонниками Уаскара.

Испанцы «продолжили свой поход и встретились с арьер­гардом Кискиса. Индейцы укрепились у реки и не давали ис­панцам переправиться через нее в течение целого дня. Вместо этого они сами переправились через реку в обход позиции испанцев и заняли крутой откос. Испанцы понесли тяжелые по­тери, когда попытались выбить их оттуда. Теперь они и хо­тели бы отступить, но труднопроходимая местность не давала им сделать это. В результате многие были ранены, в частности Алонсо де Альварадо [из Бургоса], который получил колотое ранение бедра, и еще один рыцарь из Сан-Хуана». Три лоша­ди были убиты и 20 ранены. На следующий день индейцы ук­репились на другом холме с крутыми склонами, и Альмагро не стал завязывать бой. «Позже стало известно, что 3 тысячи ин­дейцев, которые были на левом фланге армии Кискиса, отре­зали от основных сил 14 испанцев и обезглавили их».

Кискис не знал, что провинция уже оккупирована чужезем­цами. Это был ужасный удар по моральному духу его уставших солдат, когда они обнаружили, что испанцы уже давно хлыну­ли на их родину и что у них нет возможности отдохнуть от безнадежно неравной борьбы. Они потерпели поражение в сво­ей первой стычке с людьми Беналькасара. Их воля к борьбе уже полностью ослабла даже среди командиров инков. Они не были на родине вот уже два года, и они не могли думать ни о чем, кроме как разойтись по домам. «Военачальники сказа­ли Кискису, чтобы он попросил у испанцев мира, так как они непобедимы». Кискис отказался, упрекнул их & трусости и при­казал им следовать за собой в отдаленные районы, откуда они могли бы продолжать упорную и безнадежную оборону своей страны. Военачальники взбунтовались, сказав, что они лучше умрут в бою, чем от голода в необитаемой местности. «За это Кискис осыпал их бранью и поклялся наказать бунтовщиков. Тогда Уайпалькон ударил его в грудь пикой. Тут же подбежа­ли с дубинками и боевыми топорами и другие и убили его. Так закончил свою жизнь, полную сражений, Кискис, столь прославленный главнокомандующий среди орехонов». Это был трагический конец для одного из лучших полководцев импе­рии инков, человека, который страстно ненавидел конкисту, несущую в себе угрозу и унижения. Для дела национального освобождения было не менее трагичным то, что лучшие вои­ны, набравшиеся опыта в борьбе с испанцами, подняли мятеж. Без поддержки и солдат позиция Кискиса была бы непригод­на для обороны. Вероятно, они были правы в том, что прекра­тили вести бесполезные атаки с примитивным оружием в руках против закованных в латы всадников. И все же нельзя не сим­патизировать упрямому полководцу, который отказался сло­жить оружие. Единственным утешением в его смерти может быть, по словам Педро Писарро, то, что «испанцы никогда не держали его в своих руках».

Теперь остался только Сопе-Сопауа, укрепившийся в ска­лах, вероятно, к северу от Мульямбато, с хорошей армией, со­стоявшей из местных воинов, и вождем индейцев-чильо Кин-галумбой. Испанцы вели атаки этого рубежа два дня. Нако­нец они сумели его преодолеть с помощью штурмовых лестниц«ночью, ориентируясь по звездам, так как… ничего не могли поделать днем из-за множества индейцев, находившихся в ска­лах». С захватом этой высоты сопротивление армии инков в провинции Кито закончилось.

В начале декабря Беналькасар вернулся в Кито и поделил город между своими соратниками. В феврале 1535 года он по­слал Диего де Тапия на реку Ангасмайо, чтобы усмирить ин­дейцев из племени кильясинга. В июне он сам отправился на побережье, чтобы основать там город Гуаякиль и занять, по­чти без кровопролития, провинцию Уанкавилька. Несколько позже он последовал за своими лейтенантами Педро де Аньяско и Хуаном де Ампудия к Пасто и Попаяну и еще дальше на север, за пределы империи инков. Им пришлось вести тя­желые бои с племенами Южной Колумбии. Но здесь испанцы превзошли инков и продвинулись за пределы самой дальней границы земель, завоеванных Уайна-Капаком.

ПРОВОКАЦИЯ

Вернувшись в Куско, Манко начал управлять страной в каче­стве Великого Инки. Ему нужно было восстановить слепую веру населения в Инку, забрать бразды власти в свои руки и утвердить себя в качестве верховного правителя. Ему также пришлось вос­станавливать престиж столицы инков Куско, престиж официаль­ной религии и администрации империи. Все эти опоры власти инков были подорваны потрясениями междоусобной войны и испанским вторжением. Центробежные силы разрывали импе­рию на части, особенно это касалось районов, расположенных за Хаухой и озером Титикака, которые вошли в империю еще на памяти живущего поколения.

Потомственные вожди завоеванных инками племен продолжали выполнять свои обязанности наряду с назначенными в центре токрикоками. Им воздавали почести и предоставляли предметы роскоши, а их дети получали образование в специальных школах при дворе в Куско. Но их полномочия были ограниченны. Большинство из них занимались только тем, что осуществляли надзор за сбором дани и отбирали кандидатов для гражданской или военной службы. Каждой провинции довелось стать свидетелем борьбы за власть между вождем племени и инкой-токрикоком, которая происходила в течение неспокойных лет после конкисты. Правители, участвовавшие в коронации Манко, уже к этому времени вернулись в свои про­винции и стали заново утверждать центральную власть. В некоторых случаях они брали на себя полномочия автономных местных правителей. Но во многих частях Перу тонкая прослойка администраторов из числа инков растаяла навсегда. И той поры, пока при помощи своей армии инки не смогли вернуть эту систему, местные вожди вновь стали по традиции править своими племенами, и начали возрождаться племенные божества.

Инки объединили в своей империи много земель и сбалан­сировали ее население при помощи переселения людей. Группы колонистов с исконных территорий инков поселялись в отдаленных провинциях и образовывали там лояльное к вла­сти ядро. Этот слой населения назывался «митмак», которых испанцы называли «митимаес». Во всей империи митимаес составляли ни много ни мало, а треть населения, часть из них была родом с исконных земель инков, другие были депорти­рованы из различных частей страны. С падением центральной власти деревни митимаес по всему Перу превратились в обо­собленные общины. Теперь они стали главным орудием Ман­ко в установлении заново власти его правителей на местах.

Испанцы вряд ли знали о трудностях, которые переживала исполнительная власть инков. Они имели дело с местным на­селением только при посредничестве горстки переводчиков. Но они негласно поддерживали попытки Манко восстановить управление империей, так как они доверяли ему и предпочи­тали иметь дело с одним Инкой-марионеткой. Манко в свою очередь, поддержал их власть и рекомендовал своим чиновни­кам оказывать содействие в сборе дани для испанских энкомендеро.

Манко также было разрешено проводить церемонии соглас­но религиозному календарю инков. В апреле 1535 года он уст­роил грандиозный праздник Инти-Райми, чтобы отпраздновать уборку урожая кукурузы. Кристобаль де Молина, молодой свя­щенник, только что приехавший в Перу, получил великолеп­ную возможность увидеть его воочию. Его описание праздника стоит привести полностью. «Инка начал праздник с жерт­воприношений, и они длились восемь дней. Была воздана бла­годарность Солнцу за прошлый урожай, и были вознесены мо­литвы за будущий… Они вынесли все мумии из всех гробниц Куско на равнину на краю города, расположенную со стороны восхода солнца. Мумии самых важных правителей были поме­щены под красивые навесы, сделанные из перьев. Расположен­ные в ряд навесы образовали улицу, на которой один балда­хин стоял от другого на расстоянии полета метательного коль­ца. Эта улица имела в ширину свыше 30 шагов, и все знатные вельможи и вожди Куско стояли на ней… Все они были орехонами, одетыми в великолепные одежды. На них были бога­тые, расшитые серебром плащи и туники. На их головы были надеты сияющие венцы с золотыми медальонами. Они стояли попарно, образуя процессию, и в глубоком молчании ожидали восхода солнца. Как только занялась заря, они все хором ста­ли петь прекрасный гимн. Во время пения каждый из них по­тряхивал одной ступней… по мере того как солнце поднима­лось, их голоса поднимались все выше и выше.

В течение всего этого времени происходило большое жерт­воприношение. Под деревом стояла платформа, на которой ин­дейцы только тем и занимались, что бросали куски мяса в огром­ный костер и сжигали их в нем. А в другом месте, по приказу Инки, простым индейцам кидали куски мяса лам, за которые шло настоящее состязание.

И было еще много других церемоний и жертвоприношений. Достаточно сказать, что, когда солнце уже почти зашло вечером, индейцы в своих гимнах и своим поведением стали выказывать большую печаль оттого, что оно их покидает. Они специально позволили своим голосам затихнуть. И по мере того как солнце окончательно садилось и исчезало из виду, они показывали, как глубоко они его почитают: они воздевали руки вверх и поклоня­лись ему с глубочайшим смирением. Все праздничные сооруже­ния были немедленно разобраны, а балдахины унесены. Все ра­зошлись по домам, а мумии и ужасные мощи были возвращены в свои дома и усыпальницы.

Так все это повторялось в течение восьми или девяти дней подряд. Когда все празднества закончились, в последний день они вынесли много ручных плугов — их когда-то сделали из зо­лота. После религиозной службы Инка взял плуг и начал вскапы­вать землю, и остальные знатные инки стали делать то же самое. Следуя их примеру, во всем королевстве начали пахать. Ни один индеец не осмелился бы начать пахоту, пока Инка не начнет ее первым. И никто из них не верил, что земля может давать уро­жай, если Инка первым не вспашет ее».

Когда Манко вышел с армией из Куско вместе с Сото и, поз­же, с Франсиско Писарро, он оставил своего единокровного бра­та Паулью в качестве своего заместителя в городе. Паулью был всего на несколько месяцев моложе Манко, обоим было около двадцати лет. Положение Паулью как принца-наследника было несколько ниже, так как хотя он и был сыном Инки Уайна-Капака, его мать Аньяс Кольке была дочерью вождя Уайласа, а не принцессой королевской крови Инков. Каким-то образом Пау­лью удалось выжить в то время, когда Кискис пытался искоре­нить кусковскую ветвь королевской фамилии. Вероятно, он на­шел спасение к югу от Куско в Кальяо, так как на юге он всегда пользовался большим влиянием. «Будучи сыном Уайна-Капака, он был признан правителем на всей этой земле вплоть до Чи­ли». Паулью был разочарован тем, что испанцы выбрали Манко на пост Инки, и хотя в начале 1534 года он с помпой вернулся в Куско, ничего не предпринял, чтобы оспорить титул Манко. На самом деле он оказал Манко сильную поддержку в подавлении любых угроз его власти.

Хуану Писарро едва успели помешать ударить Эрнандо де Сото, который, как ему показалось, слишком уж симпатизировал Альмагро. Королевский чиновник Антонио Тельес де Гусман выступил в роли посредника, пригрозив обеим сторонам суро­вым наказанием. «Ибо, — как он написал королю, — если бы христиане стали воевать друг с другом, индейцы напали бы на тех, кто уцелел». Губернатор Франсиско Писарро поспешил на юг, чтобы попытаться уладить взрывоопасную ситуацию.

Писарро также вновь открыл плавильные печи, чтобы пе­реплавить сокровища, полученные в Куско со времени первой переплавки пятнадцать месяцев тому назад. Франсиско Писар­ро сам принес на переплавку самую большую часть награблен­ной добычи, а его жадный младший брат Хуан — чуть меньше. Эрнандо де Сото, Гонсало Писарро и Диего де Альмагро тоже сумели собрать большое количество добра, а королевской каз­не отошла одна пятая часть всей добычи. Зрелище всех этих со­кровищ также способствовало охлаждению страстей в городе.

Писарро попытался сгладить разногласия между индейски­ми вождями. Он вместе с Альмагро вызвал к себе Манко и оп­позиционно настроенных вождей во главе с его двоюродным братом Паскаком. Их пригласили открыто высказать свое не­довольство в полемике. Манко и Паулью настаивали на том, что любой спор был оскорблением божественной власти Инки. Паулью осудил Паскака и его приверженцев: «Как смеете вы так свободно говорить с вашим господином Великим Инкой, говорить то, что вам заблагорассудится, с согласия христиан? Встаньте перед ним на колени и молите его о помиловании за вашу дерзость. Ведите себя, как подобает в вашем положении». Когда эта вспышка Паулью была переведена Писарро, губер­натор стукнул брата Инки за то, что тот таким образом попы­тался остановить прения. «Это привело Инку в сильное раздра­жение. В конце концов, оказалось невозможным восстановить мир между Инкой и его родственниками». Отчуждение стало еще более ярко выраженным. Сын Манко Титу Куси утверж­дал, что Паскак строил заговор с целью убийства Инки с по­мощью скрытого кинжала в момент, когда будет выражать ему свое почтение.

3 июля 1535 года Альмагро отправился из Куско в Чили с 570 кавалеристами и пешими солдатами. Все они были отлично экипированы, и сопровождали их длинные вереницы индейцев-носильщиков. Вскоре после этого уехал и Франсиско Писарро. Он вернулся на побережье, чтобы продолжить строительство дру­гого города, Трухильо, расположенного между Пьюрой и Лимой. Уехал и де Сото. Сказочно богатый, он вернулся в Испанию, а в 1538 году он получил от короля Карла разрешение на экспеди­цию во Флориду, где нашел свою смерть на берегах Миссисипи. Другие экспедиции тоже отправились исследовать неизведанные окраины империи: Алонсо де Альварадо — к индейцам-чачапойяс; Хуан Порсел — в края, населенные индейцами-бракаморос, а капитан Гарсиласо де ла Вега — в долину Каука на побережье Колумбии.

Тому, что Манко отправил с Альмагро свою армию, были даны разные толкования. Согласно одной версии, он избавил Куско от двух потенциальных соперников, но Паулью и Вильяк Уму всегда были его самыми пылкими сторонниками самого своего отъезда. Согласно другой, Паулью сам подстроил так, чтобы его отправили в экспедицию, с целью втереться в доверие к испанцам и приобрести влияние в южной части Перу. Но у Паулью не было причин предполагать, что его присутствие в экспедиции заставит Альмагро перенести вою любовь с Манко на него. Третья версия состояла в том, что Манко решил поднять восстание и отослал Паулью, велев ему уничтожить армию Альмагро в соответствующий момент, вероятно, истинное объяснение значительно проще. Манко се еще надеялся править империей инков в сотрудничест­ве с испанцами. И поэтому он был только рад отправить в большую экспедицию сильную армию под командованием своих самых надежных сторонников, как он это делал во время других военных кампаний в течение 1534 года. А эта экспедиция казалась отличной возможностью продемонстрировать его личную власть над южной частью империи.

Это особенно касалось людей Альварадо, проявивших такую бесчеловечность во время похода на Куско, которые теперь находились в составе чилийской экспедиции Альмагро. Вместе с этой экспедицией был священник Кристобаль де Молина, записи которого отражают его отвращение к ним. «Всех индейцев, которые не хотели идти с испанцами добровольно, связы­вали веревками и цепями и все равно уводили. Каждую ночь испанцы держали их в тюрьмах с очень суровыми условиями, а днем вели их, сгибающихся под тяжестью поклажи и умирающих от голода, дальше». Многие индейцы убегали из своих деревень, скрываясь от вербовщиков Альмагро, а вожди возму­щались его требованиями отдать золото, переданными через Паулью. Отряды испанских всадников охотились за убежавши­ми жителями деревень. «Когда они их находили, они приводили их назад в цепях. Они также уводили их жен и детей, за­бирая себе привлекательных женщин в личное услужение и не только для этого… Когда кобылы некоторых испанцев жереби­лись, они приказывали индейским женщинам нести жеребят на носилках. Другие, в качестве развлечения, заставляли себя нести в паланкине, а лошадей вели в поводу, чтобы они стали здоровее и толще». Индейцы-носильщики «работали целыми днями без отдыха, получали только немного жареной кукуру­зы и воды в качестве еды, а на ночь их варварски запирали. Один испанец из этой экспедиции посадил на цепь 12 индейцев и хвастался, что все 12 так и умерли на этой цепи. Когда умирал какой-нибудь индеец, они отрезали его голову, чтобы устрашить других и чтобы они боялись даже пытаться снять свои кандалы или открыть висячий замок на цепи».

Жестокости, творимые чилийской экспедицией, повторялись на всей территории Перу. В населении «рос гнев, где бы ни проходили испанцы. Это происходило потому, что испан­цы были недовольны тем, как им служили коренные жители, в каждом городе пытались ограбить их. Во многих местах индейцы не желали с этим мириться, начинали бунтовать и организовывать отряды самообороны. Без сомнения, испанцы зашли слишком далеко в своих притеснениях». Чужестранцы, которых когда-то приветствовали как посланных самим пров­идением союзников в борьбе с китонской армией Атауальпы, теперь вступали во владение земельными наделами, которые они получили в награду за свои завоевания. Конкистадоры требовали большое количество местной продукции: лам, овощей, тканей, дров, драгоценных металлов. Также им должны были служить сотни индейских мужчин и женщин. Если где-нибудь находились рудники, индейцев заставляли в них рабо­тать, особенно в золотых рудниках Кальяо, которые относил­ись к королевским владениям.

Испанские военачальники выбрали для себя принцесс ко­ролевской крови, женщин, которые при обычных условиях могли бы лечь в постель только с самим Инкой или с прин­цем королевской крови. Сам Франсиско Писарро жил с доче­рью Уайна-Капака Киспе Куси, которая была известна испан­цам под именем Инес Уайльяс Ньюста: фамилии Уайльяс или Юпанки испанцы присваивали членам королевской фамилии Инков. «Ньюста» означало «принцесса крови», в отличие от «койя» — так называли королеву-сестру Инки — или от «палья», то есть женщин благородного происхождения, но не королевской крови. Писарро был пятидесяти шестилетним холостяком, у которого никогда не было жены в Европе. Он был просто сам не свой от радости, когда в декабре 1534 года пятнадцатилетняя Инес родила ему в Хаухе дочь. Девочку торжественно крестили в крохотной церкви в Хаухе и нарекли Франсиской, и даже нашлись жены-испанки трех конкистадором, которые стали ей крестными матерями. Испанцы и индейцы устроили турниры и празднования в честь этого события, так как все были рады таким последствиям от союза испанского военачальника и члена королевской семьи Инки. Писарро часто играл со своей дочерью Франсиской и сделал так, что ко­ролевским указом от 27 мая 1536 года она была признана его законным ребенком. В 1535 году Инес родила Писарро сына, которого он назвал Гонсало. Впоследствии губернатор выдал Инес замуж за своего сподвижника Франсиско де Ампуэро; их потомки являются в настоящее время сильным перуанским кланом Ампуэро.

Эрнандо де Сото нашел себе женщину, о которой сложилась легенда. Хронист-иезуит Мигель Кабельо де Бальбоа услышал ее историю в Кито от двоюродного брата Атауальпы Дона Матео Юпанки. Началом романтической истории послужил союз между Инкой Уаскаром и красавицей по имени Курикуйльор, что означает «золотая звезда». Их дочь, которую также назва­ли этим именем, имела бурный любовный роман с послом и полководцем Атауальпы Килако, но эти Ромео и Джульетта вскоре оказались трагически разлучены междоусобной войной и очутились во враждующих лагерях. После многих приключе­ний во время гражданской войны они нашли друг друга и жили в Хаухе, когда туда приехал Сото. Он оказал им покровитель­ство, когда они решили креститься: Килако взял имя Эрнандо Юпанки, а его жена стала Леонор Курикуйльор. После этого они поженились по законам церкви. Вскоре, однако, Килако умер, а Сото полюбил очаровательную молодую вдову Леонор. Когда Сото занял дворец Амару-Канча на южной стороне глав­ной площади Куско, он поселил свою любовницу поблизости. У них родилась дочь по имени Леонор де Сото, которая вышла замуж за королевского нотариуса Гарсию Каррильо и жила с ним в Куско.

Хотя у большинства испанцев были в любовницах миловид­ные индианки, они с большой неохотой женились на них. Они предпочитали дождаться жен из Испании. И вскоре в Перу ста­ли появляться испанские женщины в больших количествах. На­пример, у Гарсиласо де ла Веги была наложницей женщина из королевской семьи Инки, которая родила ему мальчика по име­ни Гарсиласо, ставшего впоследствии известным историком. Но в конечном счете он женился на женщине из Испании. Алонсо де Торо, женившись на испанке, открыто благоволил своей лю­бовнице-индианке. Это вызвало такое негодование в семье его жены, что, в конце концов, тесть убил Торо. У Алонсо де Месы был целый гарем индианок. Когда в 1544 году он начал состав­лять свое завещание, он признал своими пятерых детей от пяти женщин, и все они жили в его доме. Но в более позднем завеща­нии он записал уже шестерых детей от шести женщин, а затем вспомнил, что была еще и седьмая, беременная от него.

Манко был явной мишенью для алчных испанцев в Куско. Все они знали, что по приказу Атауальпы в Кахамарку были привезены легендарные сокровища, и поэтому многие предпо­лагали, что его брат так же может вызвать как по волшебству такие же богатства. Испанские военачальники всегда донима­ли Инку, и на какое-то время ему удавалось ублажить их, открыв тайники с драгоценностями. Испанцы надоедали ему сво­ими домогательствами, пока эти притеснения не стали невы­носимыми. Вильяк Уму вернулся в Куско и доложил о жестокостях, творимых экспедицией Альмагро. Полководец Тисо, самый крупный военачальник империи из оставшихся в жи­вых, сообщил, что по всей стране рушится система управления инков, и рассказал о произволе испанских захватчиков. Инки из числа сторонников Уаскара теперь поняли, что их одура­чили: освободившись от китонской оккупации, весь их народ все больше оказывался во власти иностранных захватчиков. А Манко так цеплялся за титул Инки в надежде, что с устра­нением соперников ему удастся возродить престиж монархии. Раньше, чем он сам этого захотел, его побудили к действиям личные оскорбления, нанесенные ему испанцами в Куско. А его решимость укрепили советы старейшин Вильяка Уму, Тисо и Анта-Аклья, стоявших во главе церкви и армии. Они убеждали молодого Инку со страстным патриотизмом: «Мы не можем всю свою жизнь жить в такой нищете и зависимости. Давайте восстанем раз и навсегда. Давайте умрем за нашу сво­боду, за наших жен и детей, которых они постоянно забирают у нас и подвергают оскорблениям». Доводы этих старейшин имели успех. Осенью 1535 года Инка Манко принял важное решение восстать против испанцев и, встав во главе своего на­рода, попытаться изгнать завоевателей из Перу. Такое решение означало отмену политики сотрудничества, которую проводил и сам Манко, и его предшественники Тупак Уальпа и Атауальпа. Теперь молодому Инке предстояло возглавить сопротивле­ние, которое первоначально вели его заклятые враги Кискис и Руминьяви.

Той ночью под покровом темноты Инка ускользнул из Кус­ко в своем паланкине, сопровождаемый некоторыми его же­нами, слугами и орехонами. Шпионы из числа янакона, при­сутствовавшие на этом тайном совещании, сообщили об этом Хуану Писарро. Тот пошел осмотреть дом Манко и нашел его пустым. Он поднял своего брата Гонсало и некоторых других кавалеристов и пустился галопом в темноту по дороге, ведущей на юго-восток от города в Кальяо. Вскоре они догнали часть свиты Инки, которая стала утверждать, что их господин отправился в противоположном направлении. Гонсало Писарро схватил одного орехона и «заставлял его выдать, куда напра­вился Инка, а когда тот несколько раз отказался, они привя­зали к его гениталиям веревку и изощренно пытали его, пока он громко не закричал и не сказал, что Инка не поехал в том направлении». Но четыре всадника продолжали скакать по до­роге в поисках Инки. В дальнем конце долины Куско около озера Муйна Манко услышал приближающихся лошадей, слез с паланкина и спрятался в тростнике. Испанцы стали проче­сывать местность. Когда он увидел, что его все равно найдут, Манко сдался. Он дал невероятное объяснение своему ночно­му приключению: он собирался присоединиться к экспедиции Альмагро по его просьбе.

Источник

Поделиться:
Нет комментариев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.

×
Рекомендуем посмотреть